Андрей Круз 
Рейтар

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=4987754
«Рейтар : фантастический роман / Андрей Круз»: Эксмо; Москва; 2013
ISBN 978-5-699-62327-3
Аннотация

Века назад по этим землям прокатилась страшная война, почти истребившая людей и отбросившая тех, кто выжил, от космических ракет к тележному колесу. Но не усвоив урок, люди снова готовы грызться друг с другом за пашню и выгон, чистую реку или торговый тракт. Поверив союзнику, полки Вольных вышли на бой с кочевниками и попали в западню – когда князь Орбель Валашский задумал извести под корень целый народ, для спокойствия власти и удобства торговли. Сотник Арвин остался жив, но в одночасье потерял все: дом, жену, детей, родичей и товарищей. И поклялся отомстить: добраться до Орбеля и воздать ему за злодеяния. Теперь его путь – это дорога наемника, готового на все для осуществления задуманного. Черная дорога крови и боли…

Андрей Круз
Рейтар

Вольный

1

Стук копыт донесся с улицы, частый, быстро приближающийся.
– Это кто там в галоп скачет? – спросил я, вскинувшись и откладывая в сторону охапку сена, которую собирался закинуть в кормушку гнедой.
– Я гляну! – крикнул Олвин и бросился к воротам конюшни, откуда в пыльное ее нутро врывался беспощадно поток солнечного света.
Сын пробежал мимо меня, встал в воротах, от чего свет словно трафаретом вырезал из действительности его тощую и жилистую мальчишескую фигуру – мускулистый торс, узкие бедра, с которых съезжали широкие штаны и свалились бы, если бы не помочь через плечо.
– Отец, вестник!
И действительно, с улицы донеслась визгливая трель свистка, вынудившая меня броситься следом за сыном. Сел, смуглый и темноволосый сын старосты, мальчишка четырнадцати лет, ровесник моего Олвина, уже гарцевал на тонконогой серой кобыле прямо перед воротами загона, размахивая желтым флажком на тонкой пике.
– Сел, что за шум? – крикнул я.
– Сбор на площади всех вольных! Опять степняки близко!
Голос у него ломался по возрасту, поэтому всю эту короткую речь он умудрился прокричать на разные голоса, от неожиданного баска до визгливого фальцета.
– Ты уже обратно?
– Да, мастер Арвин! – крикнул он. – К Толстому Бэллу загляну, и все.
– Буду! – крикнул я.
Сел толкнул лошадь ногами, и та с места пошла рысью, поднимая облачка пыли копытами. Я посмотрел ему вслед, чувствуя какое-то смутное беспокойство. Кочевники не такой уж большой сюрприз, пару раз в год они возникают неподалеку и нападают далеко не всегда, и то, когда уверены в безнаказанности, но вот сейчас словно что-то засвербило в середине груди, нечто смутное.
– Отец, седлать? – подскочил ко мне с вопросом Олвин.
– Давай, сынок, Шутника седлай, – кивнул я и направился к дому.
Шутник – конек молодой, еще с норовом, ему полезно лишний раз под седлом пробежаться, привыкнуть к хозяйской руке. А вот как привыкнет, тут ему цены не будет, таких коней в окрестностях ни у кого нет. Если бы флажок на пике красным был, то тогда не до выучки было бы, оседлал бы гнедого Кузнеца, мощного и зрелого мерина, обученного и строю, и бою, и сразу на сбор бы отправился, но раз флажок был желтым, то срочности нет. Может, выступим завтра, а может, и вовсе не выступим, а только разъезды отправим, следить, как бы беспокойные наши соседи не начудили. Впрочем, какие они соседи? Перекати-поле, приходят и уходят, разве что приход их обычно мало радости доставляет.
Широким шагом, торопясь, прошел через двор, к дому, большому, низкому, с бойницами вместо окон по наружной стене. Толкнул тяжелую деревянную дверь и очутился во внутреннем дворе. На плетеных травяных циновках, под навесом, играли с кошкой двое детей, девочка и маленький мальчик, дочка и младший сын.
– Папа! – вскочила на ноги семилетняя Лиана. – Возьмешь нас завтра в город?
– В город? – сделал вид, что озадачился, я. – А ты маме помогала?
– Я с Димом сижу! – Она обличающим жестом указала на малыша. – И обед готовить помогала.
– Ну, тогда подумать надо, – развел я руками. – А вообще, княжна моя, не знаю я точно, сбор объявили.
Что такое «сбор», знают даже дети, поэтому Лиана погрустнела и принялась возиться с кошкой. А ведь время самое ярмарочное. Мы коней продали закупщикам армии князя Валашского за хорошую цену, все вокруг торгуют и расторговываются, в городках веселье, все отдыхают. Но долг есть долг, от степняков всего можно ждать. Могут попасти свои табуны и стада вдалеке да и уйти, а могут, если слабину заметят, напасть. И тогда беда, все сожгут, все разграбят, всех, кого смогут, в плен угонят.
Толкнув дверь, вошел в полумрак горницы, отдал короткий поклон алтарю – маленькой плошке с горящим фитилем, плававшей в чаше с водой, Брату с Сестрой уважение от нашего дома.
Жена возилась у стола, собираясь накрывать стол. Я глянул на нее исподтишка – словно и не было ей сорока лет и пяти детей, из которых боги двоих прибрали в младенчестве. Все такое же гибкое и сильное тело, все так же густы ее светлые волосы, собранные в длинный конский хвост на затылке, и шея до сих пор без единой морщины.
Обернулась, насторожилась. Сразу чувствует, когда что-то не так.
– Полдничать не останешься?
– Заверни что-нибудь, по дороге поем, – сказал я, обняв ее за плечи и поцеловав в пахнущую ванилью щеку. Она еще и булочки испекла.
– Вот булочек закинь пару, их и съем по дороге.
– Сбор? – спросила она. – Я коня слышала.
– Сбор, – кивнул я. – Но пика желтая, особой тревоги нет.
Быстро переоделся из рабочего, пахнущего конским потом, в обычное платье. Натянул сапоги до колена, вышел на двор, отполировал ваксой так, чтобы в них смотреться можно было. Рабочий жилет, что на голое тело носится, сменил на холщовую рубаху, с вышивкой по воротнику – рукоделием дочери. А наверх уже натянул жилет из холстины грубой, почти дерюги, в серо-зеленый цвет крашенный. Без него из дому выходить плохо. В карманах и часы, и платок, и всякие мелкие принадлежности.
Ну и как венец всему, на пояс-патронташ револьвер повесил. Хороший револьвер, кавалерийский, с длинным восьмигранным стволом в две пяди, с рукояткой из дорогого дерева, на котором мастер вырезал символы Брата справа, а Сестры слева, язык пламени и каплю воды. Вроде как пусть боги направляют руку стрелка.
Я снова поцеловал жену, взяв из рук ее сумку с едой, и вышел из дому, на ходу наматывая шемах. День был жаркий, даже знойный. Когда подошел к конюшне, сын уже заканчивал седлать Шутника.
– К темноте вернусь, – сказал я ему, забирая поводья. – Ты, пока кони в загоне будут, гнедой кормушку перевесь повыше, по грудь, она вроде как прикусывать начинает. Не дело это, со скуки ведь. И дверь денника креозотом помажь сверху, чтобы ей противно было. Затем возьми Ворчуна и учи. Сегодня поворот на месте, а потом на вольтах погоняй, понял?
– Бать, Ворчуна на продажу? – сморщился Олвин.
– А куда же еще? – удивился я. – Для того и растили, к весне в реестровый возраст войдет, надо, чтобы уже учен был. А тебе волю дай, так ты всех себе оставишь, с голоду помрем. Ладно, давай, за старшего остаешься.
Закинув поводья за голову и вцепившись заодно и в гриву, я забрался в седло, чуть толкнул ногами конька. Тот неожиданно резво рванул с места сразу в рысь, застоялся, и я чуть придержал его, заставляя перейти на шаг. До городка десять верст, пусть первую шагом пройдет. Это ведь тоже военная наука, а Шалун хоть и не на продажу предназначен, а повоевать ему наверняка придется. Такая уж судьба у нас, жителей Степи, мирная жизнь нам не суждена, сколько бы мы о ней богов ни молили.
Степь была пуста, хоть за ближайшим холмом у нас соседи – Толстый Бэлл со своим многочисленным семейством. У Бэлла аж пять сыновей, таких же крупных и сложением на быков похожих, как и он сам. Бэлл тоже лошадей разводит, как и я, и еще коров держит. А вот и он сам как раз показался из-за увала с двумя своими старшими. Идут клином, красномордый и бородатый папаша впереди, на массивном жеребце вороной масти, а сыновья, такие же осанистые да усадистые, бородатые, разве что чуток пожиже, по бокам и сзади, все в бледно-желтых шемахах, это у них такой цвет семейный.
Помахав рукой, я свистнул, и сразу же ветер принес ответный сигнал. Три всадника осадили коней, ожидая меня. Поравнялся с ними, поздоровался первый. Сыновья Бэлла поклонились мне, а сам Бэлл руку протянул и показал место справа от себя, мол «присоединяйся». Так и поехали дальше уже строем, в колонну по два. Все определяется правилами или уставом, уж для чего что применится. Мы вот с Бэллом в ополчении взводные, он, как и я в свое время, в кавалерии в Валашском княжестве служил, разве что я чуть позже, он на десять лет меня старше. А в отставку уйдя, подписал обязательство осесть на рубеже Великой Степи, за что освобожден пожизненно и наследственно от всех налогов и податей, взамен лишь выступая буфером между лихими степняками и населенными землями княжества, прорваться куда кочевники спят и видят, вот там бы грабеж был хоть куда. Спят и видят, а наяву никак – вольные поселенцы не пускают.
– А что, мастер Бэлл, не слышал, что за шум?
– Да вроде из Валаша какие-то люди прискакали, слышал тут краем уха, – ответил тот, хмыкнув в бороду. – Поднимают вольных на поход в Степь.
– А почему они? – удивился я.
Такое редко бывает. Обычно нашествия и рейды степняков разъезды вольных первыми обнаруживают, и уже затем мы гонцов шлем в княжество, предупредить о возможной опасности. Рейды мы отбиваем, но ведь иногда бывают и такие набеги, которые иначе как Нашествием не назовешь, и тут уже наших сил может не хватить. А вот так, чтобы известие о кочевниках шло из княжества… Это уже странно.
– Не знаю, мастер Арвин, сам поражаюсь. Но послушаем, что скажут. Все равно дело к учениям, так или иначе, а пора сотню собирать. В степи сушь, степняки для табунов корм ищут, так что от них что угодно ждать можно.
– Это верно, мастер Бэлл, – согласился я. – Думаю, что и разъезды бы в Степь дополнительные послать надо, и молодым опыт, и нам уверенность дополнительная.
– А что, верно, старосте сказать надо бы.
– Если о разъездах говорить, то он уже не староста, а сотник, – усмехнулся я.
– Верно говоришь, мастер Арвин, – солидно кивнул Бэлл.
Пыльная дорога вела нас к городку, виляя между пологих холмов, обходя выветренные балки, окруженная сухой травой, шумящей на тихом ветру. Бешено стрекотали кузнечики, целые стайки мотыльков кружились в непонятном танце над кустами голубых цветов майского глаза, и где-то высоко-высоко, в самом небе, кувыркался и заливался песней жаворонок.

2

Собрание толпилось перед храмом на просторной базарной площади. Запах пыли, конского навоза и пота, шум голосов, запах табака из трубок, треск разгрызаемых тыквенных семечек, засыпавших своей кожурой всю землю, и теперь эта кожура трещала под крепкими подошвами кавалерийских сапог. Городок вольных собрался на зов.
Староста, а теперь уже сотник, при шнуре, стоял на крыльце храма, о чем-то разговаривая с двумя княжескими офицерами. Один из них в чине первого сотника, второй – просто сотник. Оба в серых мундирах с рыжими кожаными портупеями и красными погонами, в кожаных кавалерийских касках с большими валашскими позолоченными орлами.
В дальнем конце базарной площади возле лошадей стояли солдаты их сопровождения, кавалерийский десяток. Они окликали проходивших девушек и пытались заигрывать, но вполне невинно. Это же не городишко в княжестве, где солдат княжеского войска власть немалая, а городок вольных, тут власть своя, местная, в былые времена добытая боем и кровью, когда поселенцы на окраине Великой Степи противостояли как натиску кочевников, так и жадных владетелей. И, в конце концов, кочевников отвадили без ума нападать, а владетели тоже сочли за благо не вмешиваться в жизнь поселенцев, удовлетворившись тем, что они прикрывают и берегут границу заселенных земель.
– Вольный люд! – обратился к толпе сотник. – К нам от князя с вестями посланцы прибыли, надо выслушать!
– Давай! Давай! – загомонила толпа, предоставляя слово гостям.
– Спасибо, господа вольный люд! – вежливо обратился к толпе один из прибывших начальных. – Я первый сотник Фарин, из славного войска князя Валашского Орбеля Второго, владыки течения Быстрой и дельты Широкой, владыки двух Забытых городов и земель Междуречья, да благословят его Брат и Сестра на долгую жизнь и новые свершения.
– Давай! Давай дальше! – закричали несколько голосов, подразумевая, что сотник Фарин в своем верноподданническом восторге начал уже кота за хвост тянуть.
– Господа вольный люд! – Зычный сотниковский голос перекрыл крики толпы. – От союзников нам дали знать, что степняки готовят большой набег. Хотят прорвать границу городков и дойти до самой Быстрой. Штаб войска княжеского полагает, что вольным в одиночку не выстоять, а если не выстоите вы, то воевать придется уже на земле княжества, от чего ему разорение и ущерб ожидается. Поэтому Его Княжеское Высочество приказали войску присоединиться к вам и укрепить границу. Если степняки прорвутся, то войско встретит их на рубеже городков.
– Ишь, умные, – аж крякнул Толстый Бэлл. – Мы воюй, а они в тылу «укреплять» будут.
– А чего им на рожон лезть? – спросил скотовод Аржи. – Если мы не остановим, так ослабим, им же проще. А остановим, так все равно в поход ходили, врага побили, извольте всем орденов отписать.
– Да тут дело такое, – почесал в затылке Бэлл, – товарищ у меня гостил, с верховьев, так говорит, что княже Орбель многоумный что-то там мудрить начал. Скалы взрывает, рабов нагнал на работу.
– И чего? – насторожился я.
– Подозревает народ, что князь задумал Вертлявую в другое ущелье повернуть, она тогда в Быструю пойдет.
– Погодь, погодь, – нахмурился Аржи. – Пастбища наши от Вертлявой питаются, вся вода в колодцах от нее, небось, тоже. Высохнет степь, если ее отвести. Чем князь думает?
– Головой он думает, – мрачно сказал я. – Если степь сохнуть начнет, то и степняки сюда избегать ходить будут, и нас с земли сгонит. Даже не сгонит, а сами уйдем. Что делать будем, когда ни земля родить не будет, ни трава сок не возьмет.
– Это точно, – подтвердил Бэлл. – Князю мы что зуб больной, и спать не дает, и тронуть страшно. К нам бегут, а мы не выдаем. Издольщики землю бросают и к нам перебираются. В общем, без нас ему лучше было бы.
– А нас куда? – возмутился Аржи.
– На кудыкину гору. И с горы в обрыв. Так лучше всего, – ответил Бэлл. – Орбель монофизитствующим первая опора, а мы сами знаете кто, обновленцы. Первосвященник валашский нашу ересь проклятию еще когда предал? Терпят нас тут, связываться не хотят просто.
Это уж точно, любовью к нам княжеская власть никогда не пылала. А после церковного раскола, что с каждым годом все заметней становится, к этому княжья набожность примешиваться начала. Другое дело, что не будь нас тут, то целое войско на рубеже держать придется и содержать, а вот если так, с засухой… а пойдут тогда степняки сюда вообще? Вообще-то пойдут, но никто же не говорит, что князь у нас умный. Поблазнилось дураку, что так он одной стрелой двух уток собьет, вот он и суетится в верховьях.
– А может податью обложит такой, чтобы у нас шкура полопалась, – усмехнулся Бэлл. – Если он по своему желанию сможет воду давать сюда или не давать.
– Так прямо на вражду с вольными и пойдет? – удивился Аржи.
– Пойдет или не пойдет, дело десятое, а вот в тех краях ему у плотины крепость поставить с сильным гарнизоном, и демоны ведают, что мы тогда сделать сможем, – сказал Бэлл, сотворив знак богов при упоминании демонов. – Да и горцев нанять никто не мешает в помощь.
С горцами верно, они за деньги служить будут, причем с радостью. Вроде и одного языка с нами люди, а внутри совсем другие. В горах земли бедные, жил народ всегда скудно, вот и грабили друг друга и соседей или на службу нанимались. Воины они хорошие, да народ плохой – и переметнуться могут, и в спину ударить, только своя выгода их заботит. И если возьмутся охранять предгорья, то тогда все, нам и соваться туда нечего, можно в горах и ущельях с ними до скончания времен резаться.
Тем временем слово снова перешло к нашему сотнику. Он крикнул:
– Господа вольный люд! Властью, данной мне собранием, а также согласно приказу полковника объявляю назавтра сбор и поход. Сотня, обоз и батарея, с полным припасом, сбор и строевой смотр у городка на выгоне к пятому колоколу. В городке остается два десятка нести дозорную службу и инвалидное ополчение. Как с семьями быть на время похода – пусть каждый сам решает, большой опасности пока не вижу.
Опасности я и сам не видел особой, степняков мы и раньше отбивали, с помощью княжьего войска и подавно отобьем, но вот что-то покою не давало. Словно нечто нужное взять забыл, да вспомнить не получается, что именно.
Вид у княжьих офицеров был довольный, как будто и не на войну, а на праздник собираются. У сотника усы как у кота торчат, руки за спину заложил, глаза из-под каски блестят, как пуговицы на мундире. Сотник же своим солдатам что-то командовал, размахивая рукой с зажатым в ней стеком. Те спешно закидывали поводья на головы лошадей, собираясь в путь. Интересно, а драгуны-то из «Серых Воронов», отборные части, княжеский конвой, можно сказать, не к лицу вообще-то им каких-то обычных вестников сопровождать. Это тоже странно. А все, что странно и при этом касается княжеской власти, скорее всего, еще и опасно. Знать бы только, с какой стороны опасность эта самая подкрадывается.

3

– Ты понял меня, сын? – еще раз спросил я, глядя Олвину в глаза. – Если даже покажется тебе, что неправильно что-то вокруг, уходи в городок сразу. Не жди ничего.
– Но что может показаться, отец? – упорно не понимал он.
На этот вопрос я и сам толком ответа не знал, просто как появилось вчера чувство, зудящее где-то в глубине души, так и не отпустило по сей момент.
– Я не ведаю, – честно ответил я ему. – Ты за старшего остаешься, ты и соображай. Как увидишь что-то, что заставит тебя подумать, что так не бывает и раньше такого не случалось, семью в фургон и гони за стены.
– Я понял, – кивнул он.
– Старый мой карабин я тебе оставляю. Сотня патронов к нему есть. Ты за главу семьи, тебе семью и защищать.
Его глаза перескочили на стену, где на ковре висели, поблескивая полированным деревом, несколько винтовок. Посередине мой карабин, с каким мне сейчас в поход идти. Темное, почти бурое дерево, синеватая сталь, восьмигранный ствол. На прикладе кожаные петли патронташа на пять патронов, пробитые по сгибам медными гвоздиками. Красивый карабин, рюгельской работы, не поскупился я на деньги, когда покупал, и бой у него точный. Рядом с ним еще один, деревом посветлее, и ствол круглый, серой стали. Этот попроще, я с ним вернулся со службы в Первом полку легкой кавалерии, отдан был как награда за службу, помимо медали. Он и перешел теперь в распоряжение старшего сына, равно как и висевшая рядом с ним уставная шашка в наседельных черных ножнах, тоже принесенная мной со службы.
– С шашкой каждый день тренируйся, – снова взялся я наставлять Олвина. – Болвана слепи из мокрой глины и на нем. Все помни, чему учил. Как с одного удара от плеча до пояса его срубишь, да так, чтобы в срез как в зеркало смотреться можно было, так и научился, считай. Каждый день стреляй из малой винтовки, хоть охоться, хоть просто по цели. День пропустил – снова наверстывай. Вольный не столько рубака, вольный в первую очередь стрелок лихой, тот, что с седла на скаку в цель попадает. Нам даже рейтары не соперники в этом деле.
Сын снял с ковра простенький с виду однозарядный карабин, открыл затвор.
– И патроны к нему крути, чтобы свободных гильз не было, понял?
– Понял, отец. Кроликам сезон, охотиться буду, мать закоптит.
– Охотиться-то охоться, – усмехнулся я. – Ты до охоты жадный, но про работу не забывай. Помощников тебе нет, городок весь на службе, так что ты один за всех.
– Ну почему за всех, ты уж обо мне не забывай, – вмешалась, наконец, в разговор жена. – Лиана за братом доглядит, а я с лошадьми помогу.
Вот у степняков женщин к коням не подпускают, кочевники считают, что женщина коня испортить может. Даже кобыл доят мужчины у них, а потом сами делают вонючее хмельное пойло из этого молока. А у вольных женщины всему обучены, надо будет, и в седло сядет, и стрелять сумеет, и за конями присмотрит. Арина, половина моя любезная, и из револьвера палить умеет так, что с двадцати шагов шесть яблок с ограды загона сбивает за четыре секунды, так что, случись дурное, не на одного Олвина надежда. Нельзя у нас по-другому, богато живут вольные, сытно, но немного нас, каждый боец на счету.
Ну, семье наставления все дал, какие в голову пришли. Да и семейные у меня опытные, сколько раз я уже в походы ходил – не счесть. Привыкли. Портупею с шашкой пока на плечо, потом на седло перевешу. На груди в ножнах короткий и крепкий кинжал висит, последний шанс. Им и ударить можно, и даже метнуть его, метать дети вольных его с младенчества учатся. На поясе спереди, наискосок, по-кавалерийски револьвер. И к нему двадцать четыре патрона в самом ремне и еще тридцать в чересседельной сумке. За спиной карабин в чехле, в патронташе к нему пятьдесят патронов, да еще столько же в запасе. Голову замотал красным шемахом, это уже наш цвет, нашей сотни. Он у каждой свой, в полку шесть сотен всего, а значит, и шесть цветов шемахов на поле видны.
– Ну, присядем на дорожку, – вздохнула жена.
Сели. Даже маленький Дим притих, прижимая к груди кота. Встали. Я семье поклонился, сказал:
– Удачи вам и покоя, пока ждете.
– Дорог тебе бархатом и в бою удачи, – сказала жена.
Лиану с Димом на руках подержал, Арину расцеловал, Олвина по плечу похлопал и на двор пошел.
Оседлал я на этот раз шестилетнего Кузнеца, коня обученного и сильного. Навьючил его сзади сумами переметными, саквой с овсом и сеткой с сеном, пледом и арканом, в кольца свернутым, взобрался в седло, да и повел коня к городку от поднимающегося из-за холмистого степного горизонта красного, словно кровавого, солнца. Тоже ведь примета так себе, такой рассвет.

4

На выгоне было шумно, пыльно и суетно. Сотня собиралась к походу, пушкари впрягли в передки бомбометов коренастых коней, сильных в тяге и выносливых в беге, и теперь батарея уже строилась вдоль дороги, как раз перед обозом из десятка телег, которыми правили все больше старички-ветераны из тех, для кого воевать в седле уже непосильно было.
Сотник, держа в поводу рослого коня соловой масти, стоял у самой стены форта. Рядом с ним в седлах возвышались знаменный с красным флажком и трубач с маленьким сверкающим горном, висящим на груди. Увидев поднятый флажок, я сразу направил коня к ним, сотник собирал командиров.
– Здравия тебе, мастер сотник! – поприветствовал я его, слезая с коня.
– Здравия, взводный Арвин, – кивнул тот. – Смотри на карту. Полковник сбор полка объявил в Длинной балке, сто верст от нас, завтра к ночи там будем.
– Сами идем или с третьей сотней?
Третья сотня собиралась в следующем городке, до которого от нас двадцать две версты. Случалось нам до места сбора и самим добираться, а случалось и совместным походом.
– С третьей пойдем, – ответил сотник. – Дальше полковник задачу поставит, но так скажу: степняки идут, если верить княжьим людям, вот отсюда, хотят пройти между Хитрой балкой, где черт ногу сломит, и течением Веретенки. Вот в этом месте нас княжье войско будет дожидаться.
– Велико войско-то? – спросил Бэлл, скрестивший могучие ручищи на не менее могучем пузе.
– Драгунский полк подойдет, полк лейб-драгун и три батареи пушек, – ответил сотник.
– Немало, – с удивлением задрал густую черную бровь Бэлл. – Похоже, что княженька и вправду опасается набега, раз такие силы в поход послал.
– Это только там, – усмехнулся Ван. – Еще драгунский полк подходы в эту сторону будет прикрывать, и пехота завтра прибудет. Или набега очень большого ждут, или его высочество решили степняков надолго отвадить.
– А чего вдруг? – поинтересовался я. – Они в последние годы вроде как по-крупному и не баловали, после того, как мы их у Серой балки прижали.
– Не знаю, того мне не ведомо, – ответил сотник. – У полковника спросишь. Ладно, стройте взводы к смотру.
Взводные поскакали к своим местам, на ходу отдавая команды, трубач звонко заиграл сигнал построения. Раздался одновременный топот множества копыт, фырканье, и бесформенная до сего момента куча людей и коней вдруг вытянулась в две шеренги, выровнялась, кони подобрались, ну и я, выпрямившись, занял свое место перед вторым взводом, которым в походе командовал.
– Командиры взводов! К осмотру приступить!
Что у меня в сумках спрятано и на мне висит, то же самое у каждого бойца с собой быть должно. Высокие сапоги с узким голенищем. Серые галифе, изнутри обшитые кожей. Плотная рубаха из серой холстины, а поверх нее парусиновый, с кожей, жилет с подсумками. На плече у меня на этом самом жилете витой алый шнур звания взводного, портупея, патронташ, кобура с револьвером, у седла шашка, всего сто десять патронов к карабину, шестьдесят патронов к револьверу, если больше у кого – не беда, кинжал, плеть витая, ну и всякого походного припасу должно хватать, от овса до мыла. И все это боец должен купить сам, равно как и коня, на котором в поход собирается, и коня этого еще и обучить. Или не быть ему среди вольных, а предложат такому вскоре земли эти покинуть и идти куда глаза глядят, хоть в крепостные в княжество, хоть к свободным городам работу искать, а тут ему не место.
Во взводе кроме меня двадцать четыре человека. Два десятника и четверо звеньевых. Три звена сабельных, а одно – поддержки, у них вместо карабинов гранатометы, похожие на короткие охотничьи ружья с переломными стволами. И у каждого на груди и на поясе по гирлянде толстеньких гранат с хвостами оперения и подсумки с холостыми патронами. Хороший стрелок такой гранатой на триста аршин стрелять может, а кони кочевников, кстати, взрывов пугаются. Артиллерии у тех нет, вот и не умеют приучить взрывов не бояться.
– Десятники, сумки проверить, – скомандовал я уже своим подчиненным.
Одного десятника, длинного, жилистого, одноглазого, звали Пармом в глаза и Циклопом за глаза. Однако его единственного глаза хватало вполне, чтобы замечать любой непорядок в отделении. Второго звали Симером, и был он невысок, кругл, тонок голосом, и борода у него почти не росла, однако переведаться с ним на шашках хоть конному, хоть пешему я бы не пожелал. Мало кто по опыту в нашей сотне мог с ним сравниться, а в скольких он походах участвовал, небось уже и сам счет потерял.
– Первое отделение в порядке, – доложил Парм.
Ну и второе, Симерово, тоже не отстало. И припас, и экипировка, все у всех в порядке было.
– Ковку проверьте еще раз, – добавил я. – У кого конь на походе захромает – на плечах его дальше понесет, а я еще и плетью подгоню.
Передав поводья коня молодому бойцу Барату, я побежал с докладом к сотнику.
– Мастер сотник, второй взвод к походу готов!
– Хорошо, мастер взводный, спасибо, – кивнул сотник Ван. – Идите к людям, выступаем.
Взвод мой сидел в седлах спокойно, все были готовы, выражение лиц даже умиротворенное какое-то, одному мне все как-то нервно было. Горнист сыграл «Внимание!», затем послышался голос Вана.
– Первому взводу выставить головную заставу! Удаление от основных сил – одна верста, удаление до головного дозора – тоже верста. Сотня! Стройся по три! За мной, шагом, марш!
«Маяк», как по уставу звали сотника с «присными», встал во главе колонны, затопали подкованные копыта по высушенной солнцем земле, первый взвод сразу перешел на рысь, стремясь оторваться от основных сил, а я, возглавив взвод, оказался рядом с маяком, то есть сотником с его неизменными спутниками, горнистом, знаменщиком и двумя посыльными. Сзади загрохотали колеса обоза, где-то неожиданно заржал конь, в общем, выступили. На глинобитных стенах форта остались стоять домашние тех, кто жил в городке, и маленький караул на высокой вышке.
Утро наступало жаркое, это чувствовалось сразу. Пока до первого большого привала дойдем, а его планировали устроить у речки Овражки, кони упарятся. А там уже главное не опоить их, не простудить в походе. Конь на самом деле куда нежнее человека и заботы требует больше. Это человеку все равно, где угодно проживет и как угодно.
Над строем гудели тяжелые жирные оводы, от которых лошади отмахивались хвостами, а иногда и самому приходилось отбиваться. Такой укусит в лицо, в ту часть, что шемах открытой оставляет, и на неделю окривеешь.
Ван вытащил большие карманные часы, глянул на них, отодвинув подальше от глаз.
– По плану идем, как раз у Овражки третью сотню встретим.
Длинная змея колонны неторопливо углублялась в выжженную степь.

5

Ночевали в широкой балке с пологими откосами, где был вырыт путевой колодец, как раз для походов. Зажгли костры, один на отделение, кашеварили сами, развесив на треногих таганках закопченные котлы. Затем моему взводу выпала очередь дежурить в сторожевом охранении. Вероятность выхода степняков в это место была невысока, там целое скопление оврагов дальше на запад, не развернуться коннице, но служба есть служба. Выставил посты в версте от основных сил, а дальше послал две сторожевые заставы, оставив при себе лишь неизменного своего помощника Барата.
– Мастер взводный, как думаете, будет война? – спросил он, когда мы с ним отправились посты объезжать.
– Похоже, что будет, – ответил я. – Если из княжества такие силы прислали, то наверняка не впустую прогнать собираются.
– Даже если степняки не сунутся, то сами за ними гоняться будем?
– Вроде того.
Конь подо мной чуть напрягся, неожиданно спугнув из травы заполошно взлетевшую птицу, и я придержал его немного, давая успокоиться.
– Но, но, не балуй, – прошептал я, похлопав Кузнеца по крепкой мускулистой шее. – Пугливым каким стал.
Где-то в отдалении завыли волки, сначала один, потом к нему присоединился второй, третий, а затем и вся стая. Барат вздохнул:
– Дед говорил, когда при походе волки воют, обязательно большая драка будет. Смерть они чуют.
– Ну, это мы посмотрим, – пожал я плечами, хоть и сам такую примету слышал.
– Стой, кто идет! – окликнули из темноты.
– Значок, – сразу сказал я пароль, чтобы на пулю не нарваться. – Отзыв?
– Скатка.
– Как тут?
– Тихо, мастер взводный, – сказал немолодой бородатый боец, стоящий рядом со своим конем. – Только эти вот развылись.
Он махнул рукой в темноту, туда, откуда доносился волчий хор.
– Ладно, повоют и перестанут. А вообще повнимательней, мало ли что.
Заставу обнаружили в темноте тоже не сразу, точнее даже, они нас первыми засекли. Циклоп подъехал ко мне ближе, доложил:
– Тихо все, никого.
– Ну и хорошо, что никого, но все равно внимательно.
Через три часа моих в охранении сменил третий взвод, а мои бойцы, быстро расседлав коней, вповалку повалились на пледы у угасающих костров.

6

К вечеру второго дня похода, пройдя больше ста верст, явились на пункт сбора полка. В лагере было многолюдно, шумно, бомбометы собирались в отдельный эскадрон, объединялся обоз, в общем, полк обретал цельность. Полковник со штабом укрылись в белых палатках, раскинутых на вершине небольшого холма. Кроме бойцов из вольных, в лагере заметны были княжеские военные. Форму лейб-драгунского полка «Синих Соколов» ни с чьей иной не спутаешь, кроме них, каски из синей кожи с золотым гербом больше никто не носил. Всерьез князь за дело взялся, лучшие части в бой послал.
– Начальных к полковнику! – крикнул подскакавший от штаба вестовой. – Всех начальных от взводного немедля к полковнику.
Бросив расседланного коня у коновязи, побежал к сотнику, без него идти даже по приказу к начальству не по чину будет. Там столкнулся с запыхавшимся Толстым Бэллом, бежавшим с противоположной стороны.
– Ну что, мастер сотник, видать, задачу ставить будут? – спросил он у Вана.
– А что же еще? – с иронией ответил тот. – Нет, раздадут всем по плошке патоки да по домам отправят. Пошутили, скажут.
– А что, неплохо бы, – не смутился такой отповедью командир первого взвода.
В огромной штабной палатке места хватило всем, хоть и с некоторым трудом. У дальней ее стены вытянулся длинный стол, за которым сидел сам полковник – среднего роста сухощавый человек с золотым шнуром на правом плече жилета и в шемахе с золотой каймой, сейчас откинутом за плечи. Рядом с ним пристроился уже знакомый первый сотник, тот самый, что приезжал в городок. У них за спинами висела огромная карта, разрисованная цветной тушью.
– Господа вольный люд! – поднялся полковник. – Я собрал вас для того, чтобы довести обстановку, которая нам пока известна больше из доклада первого сотника Фарина.
– За сведения ручаемся, – вставил тот слово, но полковник не обратил на это внимания.
– Пока известно то, что два табора степняков подошли вот сюда, к устью Хитрой балки, и встали. Пришли уже без телег, то есть похоже, что готовы к бою. И заводных коней уже отдали.
– Похоже, – пробормотал тихо Ван.
Степняк без заводного коня не степняк, но в драке тот помеха, так что перед набегом они всегда заводных коноводам отдают, оставаясь при одном коне. Если степняк так сделал, то жди беды.
– По слухам, еще два или три табора придут им на подмогу. Вот отсюда, вдоль реки.
Полковник вместо указки использовал кривоватую ветку с куста, которой и провел с шуршанием по большому бумажному листу.
– Когда они соединятся, их здесь станет не меньше пяти тысяч. Большая сила.
Это тоже верно, в нашем полку всего шестьсот сабель, а с усилением от князя дай боги чтобы пара тысяч нас набралась.
– Второй полк при поддержке княжьей пехоты обеспечивает нас с севера, вот отсюда, – продолжал командир. – Пехота займет рубеж между Веретенкой и балкой, у развалин, а полк вольных должен будет ударить противнику во фланг и тыл, вот отсюда, – потыкал он в карту веткой. – Наша же задача – выманить два первых табора противника на основные силы, которые представлены лейб-драгунским полком и драгунским, где и нанести им поражение. До подхода подкреплений.
– Дополнительная артиллерия придана, – добавил к сказанному первый сотник. – Целых три батареи.
Это неплохо, у кочевников пушек нет и никогда не было. В полках вольных только бомбометы, а они не всегда хороши, их достоинство в том, что дешевы и легки. А многочисленная княжеская артиллерия шрапнелью вполне может боевые порядки противника расстроить, помощь это серьезная. Только что ж у меня на душе все так же мерзко, как и раньше? Вот этого я никак не пойму.
– Сотник Ван, мастер, – обратился полковник к нашему старосте. – Вашей сотне обеспечить разведку позиций противника. И ваша же сотня пойдет головным отрядом полка. Вопросы?
– Никак нет, мастер полковник! – вытянулся Ван.
– Полк займет позиции по рубежу: развалины – устье Сухого ручья – верх балки. Тут противнику в конном бою не развернуться, а нам пространства для маневра хватит. Ударим лавами и сразу отход.
Полковник глянул на Вана внимательно, добавил:
– Вы после отхода заходите в тыл полка и на маяк резервом стройтесь, чтобы боевые порядки с ходу не нарушать.
– Так точно.
План боя выглядел толково. Тут и три батареи наших бомбометов перекрывали своим огнем весь фронт атаки противника, при этом оставаясь в относительной безопасности, и артиллерия могла вступить в дело как раз в нужный момент, и спешенные драгуны занимали вторую линию обороны в тылу полка вольных, и лейб-драгунский полк, постепенно выкатываясь из-за наших порядков, совершал охват к тому времени уже деморализованного противника – степняки, отличавшиеся редкой горячностью в бою, никогда не были бойцами стойкими. Наскок, удар, отход, а при столкновении с грамотной обороной так и паническое бегство.
Случись же подойти трем таборам подкреплений, второй полк вольных вполне мог связать их боем и навести на оборонительный рубеж пехоты, которая к тому времени закопается по самые уши в сухую степную землю, к тому же она будет поддержана немалым количеством как пушек, так и бомбометов, а они в бою оборонительном очень хороши.
– Гладко-то все как, если на карте, – пробормотал я, глядя на все эти синие и красные стрелки, овалы, квадратики и каллиграфически четкие надписи.
– Да вроде толковый план, – пожал плечами Бэлл.
– Толковый, вот это и мучает, – честно сказал я. – Никогда такого не было, чтобы княжья разведка о набеге раньше нас узнала. Не помню такого.
– Ну и я не помню, – согласился он. – Но у князя, Орбеля нашего, деньжата водятся, кто-то мог и продать план набега.
– Мог, – согласился я. – Но только когда степняки место сбора так близко устраивали? Они обычно большой ордой шли, а уже потом делились, а тут все наоборот.
– Это верно, – согласился уже Бэлл. – Но и такой большой толпой они тоже не ходили раньше. Сам знаешь, какие у них отношения там, каждый вождь другому готов в глотку вцепиться, странно, что они до пяти таборов вообще смогли договориться.
– Тоже верно, – поморщился я. – Но все же, не могу объяснить, но какую-то гниль в этом всем чувствую. И это мне совсем не нравится.
– Мастера взводные, хватит языком трепать, пошли к сотне, – прервал наши размышления Ван. – С рассветом надо выступить, а до того времени план отработать так, чтобы ни одного камешка в подковы не попало. Если на нас разведка и начало боя, то от нас же, считай, все и зависит. Провалим – все без толку будет.
– Знать бы, что на самом деле происходит, – пробурчал я, но так тихо, что никто меня и не услышал.
Сотня занималась лошадьми. Кто сеном обтирал, кто скребницами, кто подковы проверял, выковыривая стальным крючком попавшие в борозды копыт мелкие камешки, в общем, шла нормальная кавалерийская служба. Это пехотинцу хорошо, он каши с мясом поел и на боковую, если не в наряде, а всадник сперва коня своего обиходить должен, чтобы в бою не подвел, чтобы довез куда надо, да и просто для того, чтобы хозяину верил и с ним дружил. Не будет веры, не будут понимать друг друга, и закончится в каком-нибудь бою все плохо.
Мое положение взводного помогало в одном – моим конем Барат занимался, который вроде как при мне за вестового. Я только работу его проверил, проведя по гнедому боку Кузнеца против шерсти и глянув на пальцы. Если пыли на них нет, то вычищен конь хорошо. Но Барат коней любил, к нему доверие полное. Да и кто из вольных коней не любит? Они наша сила и наша опора. Даже доход наш в них, потому что у нас или скот, или коней разводят и с того живут.
Кузнец этот самый уже и породы нашей, которая так и зовется «Вольная». Скрестились в нем крови степных коренастых выносливых лошадей, способных быстрым шагом пройти сто верст без всякого утомления, и горских легких и сухоногих, быстрых в беге и легко прыгающих через препятствия, проворных, как ласточки. Вольная же порода как раз посередине между ними встала. Наши сильные горбоносые кони способны и долго скакать со всадником на спине, и скоростью степных лошадей превосходят, и выше заметно, что в сабельной рубке тоже важно. Вольный конь строю учен, умеет бить грудью и копытами, и умеет под стрелком, в стременах поднявшимся, замереть. Учим мы своих коней по команде ложиться и на свист к хозяину бежать, а иной конь и без батовки умеет дождаться спешившегося хозяина даже посреди боя.
Оттого наших коней и ценят во всех кавалерийских частях. И в Валашском княжестве, и в Имирском, и в Лоре, разве что купцы из Свободных городов, которым конь нужен для блеску и важности, никогда нашу породу не покупают – наши кони боевые. И на любого коня, что мы с сыном вырастили, как он четырех лет достигнет, уже и покупатель готов, а подчас и не один, а с торгом.
Подхватив с земли седло, я подтащил его к костру, вокруг которого устраивались взводные и главный канонир. Сотник Ван разворачивал карту.
– Мастер Арвин, – обратился он ко мне. – Сюда вот смотри. Думаю твой взвод послать передовой заставой. Двинем сперва вот так, вдоль реки, она нас как раз с левого фланга прикроет. Обойдем развалины вот так, по кругу, и выйдем как раз к излучине Веретенки. Дальше холмы и балка.
– За балкой их заставы могут быть, – сразу сказал я.
Степняки лагерем всегда опасливо стоят, разъезды кругом рассылают с подвижными заставами. Скрытно к ним сурок степной не подкрадется, не то что эскадрон.
– Заставы и будут, – согласился Ван. – Но они ждут нас вот отсюда, скорее всего, они ведь главные силы наши тоже обнаружили. А мы выйдем почти что сзади, поэтому заставы сможем сбить с ходу.
– Как бы кони силы не потеряли, – задумчиво сказал взводный Пейер, теребя бороду. – От застав до главных сил версты три или четыре у степняков всегда. Пока сбивать будем, коней придется в карьер пускать, устанут. Дальше все равно галопом…
– Заставы надо попытаться огнем сбить, – сказал сотник. – Нам коней томить нельзя, им потом мимо всего табора скакать, так что лучших стрелков вперед. И подойти надо скрытно насколько возможно.
– Все равно тревогу подымут, – пожал плечами Пейер.
– Подымут, как не поднять, – согласился Ван. – Но ведь пока они силы наши не определят, то сперва в оборону станут, так?
– Так, верно, – кивнул взводный.
– А мы в драку не полезем. На малые лавы разобьемся, атакуем крайних, обстреляем, да и бежать.
– А не догадаются? – усомнился Бэлл.
– Не должны, – возразил ему взводный Абель. – Кочевники горячие, с дисциплиной у них всегда проблема. Самые молодцы в погоню кинутся, за ними и остальные втянутся.
– Тоже так думаю, – сказал сотник. – И мы вот сюда, на край излучины пойдем, поведем погоню. Как наших встретим, пускаем желтую ракету, а сами обходим порядки по их правому флангу и идем на маяк, где в резерв и строимся. Какие вопросы?
– Если три табора, которых ждут, подойти успеют, какой сигнал будет?
– Там разведка, жди больших красных ракет.

7

– Взво-од! Справа по два, в колонну, рысью – марш! – заорал я команду, дав шенкеля Кузнецу.
Слегка всхрапнув, застоявшийся конь бодро рванул с места, за ним, разбиваясь на пары из развернутого строя, поскакали бойцы взвода.
– Первое звено, в передовой дозор, второе звено в головные боковые! – скомандовал я уже на ходу.
Когда наш взвод оторвался от сотни примерно на версту, основные силы шагом тронулись за нами, ну и мы коней придержали, чтобы не отрываться. Нам их силы беречь надо, еще бой впереди. Путь наш лежал прямо по степи, без всяких дорог, над крутым берегом Веретенки, быстрой речки шириной в полсотни саженей, которая и поила своей водой землю на много верст окрест. Именно от нее питались всходящие здесь травы, на которых так хорошо было пасти скот, и как раз в этом месте сталкивались интересы степняков и вольных: непонятно чья земля, ни сама река, извилистая и загогулистая, ни многочисленные разветвленные балки не давали точной границы. Так что… всякое уже случалось в этих местах.
– Барат, все время рядом держись, – сказал я вестовому.
Он и по уставу возле меня должен быть, да и мне спокойней, это его первый серьезный бой, лучше приглядеть за бойцом. С отцом его мы граничим землями с востока, Барат-старый сам в свое время во много походов сходил и во многих боях рубился, даже левую руку потерял, а вот с сыновьями ему боги не слишком способствовали – только Барат-младший и вырос. А дома его три сестры ждали, да еще две уже замужем были, отдельно от родителей жили, с мужьями. Так что за единственного сына старого воина я себя вроде как в ответе чувствовал.
А вообще жизнь у нас тут такая, на границе Великой Степи, что смертью никого не удивишь и не напугаешь. Наша воля кровью нашей же оплачивается. Из тех бойцов, что в шестнадцать лет впервые в строевое седло садятся, до сорока пяти, когда пора уже в обоз переходить или в фортах-городках службу нести, хорошо если половина доживает. Зато уж те, кто доживает, к зрелым годам бойцами на диво становятся.
Из-за того, что сотня шла прямо по травам, пыли было немного, а то нас бы издалека засекли, никакой скрытности и в помине бы не было. Шли экономно, десять минут шагом, пять минут рысью, делая таким образом за час восемь верст. Через два часа объявили привал десятиминутный, затем снова пошли дальше в прежнем темпе. Еще через два часа достигли развалин. Древний город когда-то стоял на берегу Веретенки, от него остались источенные ветрами и непогодой камни, с потеками ржавого железа на них. Как этот город погиб, никто не знал, не было здесь ни оплавленных камней, ни кратеров, как у других бывает. Может быть, потом опустел, уже в Темное Время. Все, что было в городе ценного, вроде хорошего железа, давно уже вывезли и переплавили, поэтому сейчас развалины давали приют разве что мелкому зверью, ящерицам и птицам. А еще за ними можно было укрыться.
Едва мы втянулись за плоские развалины, заросшие бурьяном и больше похожие уже на беспорядочно скопившиеся в этом месте плоские холмики, как я дал команду спешиваться и взять лошадей в повод. А еще через версту уже пешего похода объявил большой привал.
– Дальше спуск к реке будет, там лошадей напоим, – сказал я звеньевым. – Но если кто коня не удержит и даст тому опиться, своей рукой зарублю. У нас бой впереди.
Привал тоже прошел спокойно, ни разъездов вражеских, ни застав не видели. Загнав коней по колени в воду, напоили слегка, с трудом отрывая их от воды, погнали дальше. Дать напиться вволю нельзя, отяжелеет конь или простудится. Вновь наш взвод оторвался от сотни, пошел вперед, выбросив щупальца передовых дозоров. И вскоре одно такое наконец нащупало врага, когда мы шли по дну пологой и широкой балки. Показался всадник, скачущий навстречу, и я, понимая, для чего он несется к нам, скомандовал:
– Взво-од, стой!
Он осадил коня на задние ноги прямо передо мной со всей доступной лихостью. Из молодых боец, покрасоваться ему перед боем охота. А его сразу и не узнал из-за намотанного по самые глаза шемаха.
– Мастер взводный, разъезд степняков в поле. Стоят верхами, нас пока не видели, – быстро доложил он.
– Барат, с докладом к сотнику, быстро! – отправил я вестового, а сам командовал: – Веди.
Все по плану пока.
– От балки до разъезда сколько?
– Шагов пятьсот, – сказал он. – Нас пока не обнаружили.
– Уверен?
– Так точно, мастер взводный!
– Это хорошо, хотелось бы.
Несмотря на поднимающуюся где-то в глубине волну возбуждения, повел дальше взвод шагом. Нечего топать и пыль поднимать, нам нужно сразу всем, причем неожиданно, суметь выйти на дистанцию залпа. Вольные – конные стрелки, и лишь потом рубаки, пятьсот шагов дистанция такая, что можно успеть и весь разъезд противника из седел выбить.
Карабины у всех сегодня расчехлены, все готовы. Стелется густая трава низины под копыта коней, неторопливо по ней идущих. И даже сами кони вроде как тише вести себя стали, словно чувствуют, что вот-вот начнется.
– Тут, мастер взводный.
Действительно, на склоне оврага увидел стоящих на колене бойцов, другие держали в поводу их коней.
– Там они все, – доложил Симер, нехорошо улыбаясь.
– По коням! Взвод, налево в линию! Сомкнуться! Винтовки к бою! Пятьсот шагов дистанция, огонь по сигналу! Шагом марш!
Двадцать пять коней дружно, шаг в шаг, пошли вверх по склону. Двадцать пять затворов клацнули, загоняя желтые длинные патроны в казенники. Двадцать пять пар рук вскинули оружие разом, откинули рамки прицелов, выставляя дистанцию стрельбы. Мы не пехота княжеская, залпами в белый свет как в копеечку не стреляем, каждый выцелит своего врага, разобрав цели по звеньям и строю, никому ничего объяснять не надо.
Степной разъезд, восемь верховых, никак не ожидал нашего появления. Прошляпили. Загрохотали вперегонки карабины вольных, сразу четверо степняков вылетели из седел, под одним завалился конь, и всадник задергался, пытаясь успеть выдернуть ногу из стремени, а еще трое, горяча и поднимая коней на дыбы, разворачивали их, но поздно, весь огонь взвода перенесся на них, не уйти. Одного сразу из седла выбило, а двух других чуть погодя, полсотни шагов даже проскакать не успели.
А сзади уже на легкой рыси накатывала вся сотня, и сотник командовал:
– Первый, второй и третий взвода – в лаву, рысью, марш! Четвертый взвод в линию, в резерв! Вперед! Винтовки к бою!
Шеренга за шеренгой выскакивала из балки, рассыпаясь в лаву, легкий и подвижный строй вольных, дающий возможность каждому и стрелять, и рубить. Застонала степь под ударами копыт, сотня пошла на сближение с противником, который виднелся вдалеке, верстах в трех от нас. А там уже начиналась суета, враг к бою готовился.
– Сотня, на дистанцию огня, стрельба пятью патронами! – заорал Ван так, что его бы даже мертвый услышал.
Это тоже наша тактика, степняки так не делают. У них и винтовки все больше однозарядные, и стреляют с седла они хуже. Они сразу в пики атакуют и стараются в рубку бой перевести, а мы пытаемся сперва проредить их по возможности.
Ближе и ближе противник, видно, что не успели они в полноценные боевые порядки построиться, суеты много. Верста до них, не больше, а вот и половина уже, уже можно различать отдельных противников и даже их лица.
– Осади! Огонь!
Вся сотенная лава разом осадила коней. Кузнец, зная, что будет дальше, замер медной статуей, давая мне опору, а сам я поднялся в стременах, прижимая колени к бокам коня. Вот один, в яркой рубахе, с пикой, на которой конский хвост развевается, что-то кричит, командует. Грохнула винтовка, тяжелая пуля по плавной дуге настигла противника, ударила его в середину груди, завалив назад. Строй сотни окутался прозрачным синим дымом, трещали винтовки, сотни пуль градом сыпанули по противнику.
– Гранатометы! Огонь!
Добрых полтора десятка гранат сорвались со стволов, выбитые холостыми зарядами, и понеслись к порядкам противника, рванули облаками пироксилинового дыма, сыпанули осколками, внося еще большую сумятицу.
– Сотня, в атаку, марш-марш!
А теперь кто как. Степняки отдельными группками смельчаков уже вырывались из строя, неслись к нам с места в карьер, наклоняя пики. Закинув винтовку за плечо, я рванул из кобуры револьвер, направляя его вперед. Нет, до пик у нас с вами, братцы, не дойдет, у нас привычки другие.
Дав Кузнецу упор в повод, привстал на стременах, выискивая цель длинным стволом револьвера, чувствуя, как дикий восторг конной атаки, встречного боя, захлестывает меня с головой. Какой тут страх, какие тревоги, когда вот он враг, когда послушен конь, когда тверда рука. А смерть, что смерть? Все там будем, Брат с Сестрой ждут честно павших.
Поймал кого-то в прицел, выстрелил, затем пальнул, не имея возможности попасть в укрывшегося за шеей всадника, в лошадь, которая споткнулась и перевернулась через голову, подминая седока, еще в кого-то, еще, увернулся от пики, почти свесившись с седла, успел пустить пулю в спину проскочившему мимо меня немолодому всаднику в рваном зипуне и войлочной шапке. Упал, наткнувшись на острие, боец рядом со мной, споткнулась лошадь под еще одним убитым вольным, опрокинутая натянутым мертвой уже рукой поводом.
Убеждаясь, что в барабане пусто, щелкнул курком по пустой каморе, вбросил револьвер в кобуру, рванул шашку, сразу отбивом направо отразив сверкнувший язык кривой сабли, Кузнец грудью ударил каракового степного коня, тесня и мешая всаднику, и я, на стременах поднявшись, достал того уколом в шею, окровянив войлочный жилет.
Крик, вой, гиканье, лязг железа вокруг, спины степняков, мелькающие впереди. Опрокинули! Опрокинули! Восторг! Атака! Победа! Не успели они порядки сбить, удар наш встретить. Стриженый затылок передо мной, шапка потеряна, левое плечо в крови, крепкий блестящий круп коня над мелькающими копытами. От плеча направо шашкой, с оттягом, раз! «Х-ха!» Хряск перерубленных костей услышал даже сквозь конский топот. Вперед! Всех их…!
Звонкий голос горна прорвался к сознанию. «Отход! Отход! Отход!» – трубил горнист, призывая разогнавшуюся в атаке сотню вернуться, сбиться у маяка, у сотенного флага.
– Взвод, осади! На маяк галопом марш! – крикнул я ненужную, никому не слышную команду.
Но все и так знали, что делать, все вольные строю и бою с детства учены. Разворачивая разгоряченных коней, галопом повели их к флажку, туда, где четвертый взвод развернулся в линию, готовый прикрыть наш отход. Я оглядел взвод, так и идущий в строю, не распавшийся. Было двадцать пять, а осталось семнадцать. Пусть взяли победу, но кровью заплатили. Десятники оба живы, это хорошо, в них половина моей силы.
– Сотня, в линию повзводно, второй взвод в арьергарде, направление на двойной холм, рысью марш!
Опять мы в прикрытии, любит наш взвод Ван. То первыми скакали, теперь последними.
– Взвод, на меня сомкнись! В линию!
Пока наше дело не биться, а отходить, сомкнутым строем командовать легче. Оглянулся на противника, который, сбитый нашей атакой с толку, смешавший ряды из-за того, что бегущие врезались в их порядки, снова развернулся. Много их, очень много, линия уже в полк вытянулась, а сзади в нее вливаются все новые и новые группки всадников. Пестрая толпа степняков выглядела немалой силой.
– Взвод, за флагом галопом – марш! – крикнул я, взмахнув шашкой и сразу вбросив ее в ножны.
А пальцы уже сами нащупывали патроны на поясе, вталкивали их в каморы опустевшего барабана. Когда-то отец меня целыми днями вольтами на норовистом коньке гонял, заставляя на ходу оружие перезаряжать. В этом сила, в этом наше умение.
За идущей галопом сотней пыль столбом, легкий ветер несет ее нам навстречу. В степи всегда пыль, а на войне так и вовсе вдвойне. Оглянулся, а порядки врага уже пошли следом, пока еще тоже на рысях, не набрав полноценного замаха, лишь отдельные смельчаки, как всегда, вырвались вперед, ища боя и одиночной схватки. Никто не даст им схватки, не в этом наша сила, пусть когда табор на табор режутся, тогда красуются перед загорелыми степными девками, с десятком кос каждая. А хороши их девки, кстати, такие красавицы попадаются!
Хорошо идет сотня, дружно, как единый организм. Наш арьергард как привязанный, ни на шаг ближе и ни на шаг не отстает. Дружно грохочут копыта по траве, стонет земля, молча скачут бойцы, и лишь сзади свист и гиканье степняков доносится.
– Наши! – крикнул Циклоп, указав плетью вперед.
И точно, впереди уже развернулся полк, все пять сотен вольных бойцов, в стройных порядках, знамя вьется за ними. Это степняков не остановит, они не из трусливых, но так и задумано. Полк – это только начало, ждут канониры у пушек и бомбометов, ждут лейб-драгуны в балке в тылу, заняли позиции драгуны. Все по плану идет, чего я боялся вчера, не пойму даже?
– Галопом – марш! – послышалась команда, и повторил ее горн.
Сейчас и степняки разгонятся, готовясь к удару, вот и нам надо торопиться, чтобы успеть обогнуть строй полка, зайти ему в тыл без степняков на хвосте.
В небо по крутым дугам поднялись бомбы, оставляя за собой бледные пороховые следы, понеслись куда-то нам в тыл, чтобы взорваться в порядках наступающего врага, внести сумятицу. Три бомбы, еще три. Одиночный увернуться даже сумеет, а конный строй – нет, даже если видят степняки опасность, а деваться все равно некуда. И строй у них пока слишком плотный.
«Синие Соколы» показались из-за левого фланга полка вольных, уже на рысях, и вдруг…
– Мастер взводный! – заорал Циклоп. – Это что они делают, демоны!
– Предательство! – заорал кто-то во взводном строю. – Измена! Княжьи твари!
Лейб-драгуны с ходу открыли огонь по строю нашего полка, с тылу, почти в упор, из всего, что могло стрелять. А сзади, на вершине холма, показался второй, уже драгунский строй, сразу окутавшийся дымками. Они даже не спешились по драгунскому уставу, а, как лейб-драгуны, с седла пальбу начали. Свалилось полковое знамя, видно было, как синие каски рубят саблями штаб полка. Рванули прямо на батарее снаряды, опрокидывая бомбометы и смешивая их с землей, а к прислуге уже несся эскадрон все тех же лейб-драгун, размахивая саблями.
– «Сбор на флаг! Сбор на флаг!» – запела отчаянно труба.
На ходу смыкая ряды, сотня сбилась в единый кулак, и Ван, обернув ко мне безумное лицо, крикнул:
– Арвин, что делать будем? Предлагай!
– Своим на выручку! – крикнул Абель. – Погибать – так с честью!
– Направлением на батарею и прорубаться! – перебил его я. – Полк уже погиб, его в кольцо взяли, а степняки до последнего человека добьют.
– Степняки? – обескураженно переспросил кто-то.
– Не видишь, что ли? – вызверился Ван, аж замахнувшись на неразумного плетью, зажатой в побелевшем кулаке. – Они же с самого начала в сговоре. Вольных истребить решили. Не прорвемся к городку и семьям – всем хана, нет нашего народа больше.
– Ой, и верно…
Даже сквозь пыль и загар было видно, как Абель побледнел. Он тоже семейный, два сына в городке службу нести остались, и две дочери с матерью.
– Сотня! – снова забрал в свои руки власть Ван. – Направление на батарею, в лаву, полевым галопом, марш!
Эх, не подводите, кони, держитесь сколько можете! Нет у нас выбора, лейб-драгуны уже прислугу батарейную изрубили, но еще суетятся, не встали в боевые порядки, это наш шанс единственный. Нас сотня, их эскадрон, почти равны силы, а нам деваться некуда. Впереди гибнет на глазах полк, отдельные всадники пытаются убежать, но мало их, очень мало. Сзади на все узкое поле развернулась лавина степной конницы. Вот почему они на галоп до сих пор не перешли – спешить им было некуда, не хотят лишние потери нести. Сговорились они с князенькой нашим, Их Подлостью Орбелем Вторым. Вот на что тот решился – извести нас под корень.
– К броду, на винтовки не отвлекаться, атакуем с ходу! – крикнул Ван.
Каждая задержка нам во вред, ударят с тыла, зажмут с флангов – и все. Один у нас выход, с ходу прорубаться. С револьверов на шашки, и уходить из этого гиблого места.
Вода, кони, поднимая тучи брызг, вломились в нее, проскакали по броду, высоко поднимая ноги, вынесли на пологий в этом месте берег, к уже сбившемуся в строй лейб-драгунскому эскадрону. Серые мундиры, синие каски, в руках револьверы. Офицер взмахнул саблей, заорал что-то, и как серой дымной полосой прохлестнуло их строй. Залп! И частая пальба. Брызнуло мне в лицо чьей-то кровью, заржала раненая лошадь, выпали из седел убитые и раненые, а наш строй ударил в ответ, сразу же, не успели лейб-драгуны второй раз на спуск нажать.
Загрохотали наши револьверы, потянулся дым над строем сотни, посыпались и лейб-драгуны в первом ряду из седел, сбился их порядок. И по людям и по коням стреляем, чтобы больше сумятицы внести, уже куда попадет. Грохнули в их порядках гранаты, ну и нашим тоже досталось, и враг не промахнулся. Выпал из седла Циклоп, схватившись за окровавленное лицо. Споткнулась слева чья-то серая лошадь, забилась на земле.
Уже привычно ствол в кобуру, шашку из ножен вон. Серый мундир впереди, лицо молодое под синей каской с золотым гербом, испуганное. Вскинул саблю, отбивая мой удар, да рано вскинул, обманул я его. Подрубил шашкой локоть и уже на проезде рубанул назад, уже безоружного, по шее.
Сбились все в кучи, лязг, ржание, храп коней. Кузнец прямо тараном грудью идет, я едва отмахиваться успеваю. Запах крови и пыли над полем, хлопают револьверные выстрелы. Впереди десятник драгунский, на стременах привстал, глаза сужены, сабля на отлете. Ловко рубанул-полоснул меня почти по самой груди, под руку, едва успел кисть с шашкой развернуть, изменить, перенаправить удар немного. Но все равно чиркнуло лезвием, перерезало ремни, чуть патронташ не свалился. Кони сбились тесно, даже для размаха места не осталось, но вновь навалился Кузнец, столкнул врага, и я рукоятью заехал потерявшему стремя сержанту в переносицу, сбивая того с седла и завершая дело сильным толчком. Просто упади, авось под копыта попадешь.
Крик и брань, суматоха, строй развалился. Еще лейб-драгун впереди, не успел подхватиться, попал под разлет шашки, вывалился из седла, ткнувшись головой вперед, поволокся в стремени за испуганным конем. Кто-то слева на меня, и сразу упал навзничь, срубленный кем-то, Баратом, кажется, тот слева от меня держался и во все стороны шашкой пластал.
Меньше и меньше лейб-драгун вокруг, но и вольных тоже меньше. Совсем мало. Сотник крикнул:
– На меня сомкнуться! За мной!
Прорубились. Лейб-драгунский эскадрон лег весь, до последнего человека. Не выдержали напора, смелых мы выбили, а духом слабые бежать бросились, и их уже на ходу достреляли. А сзади, к броду, уже накатывала лава степняков. Нет, не удержаться, не отбиться нам, только уходить на усталых конях.
Ван в седле еле держится, на плече след сабельного удара, в груди дыра от пули, изо рта кровь ручьем. Как вообще еще дышит – непонятно, такой вот у нас крепкий сотник. Из командиров один я живой, все полегли. И Абель пал, и Толстый Бэлл с сыновьями. И осталось нас два десятка, из них половина раненых.
– Арвин, веди людей к городку, – прохрипел Ван. – Я не жилец, помру в любой момент. Доведи и спаси наших, одного прошу. Обещай.
– Клянусь душой и посмертием, – сказал я, сотворив знак Брата и Сестры.
– Веди. А я… сколько успею, – сказал он и развернул коня навстречу преследователям.
– Сотня, за мной! – крикнул я.
Барат уцелел, шашка в крови, на руке порез длинный, но живой и ранение не тяжелое. Еще из моего взвода только гранатометчик живой, Бер, на нем вообще ни царапины, словно не прорывался только что в смертном бою через вражеские порядки. Остальные все из других взводов, кто откуда.

8

Нас почти не преследовали. Что такое два десятка усталых и израненных людей на фоне такой великой победы, когда навсегда уничтожены были главные силы народа вольных? Надо ли верить в то, что Второй полк уцелел? И степнякам лагерь грабить хотелось, трупы раздевать, а не за нами гоняться. Проскакали от места боя с лейб-драгунами с версту всего, не больше, да и развернулись назад.
Мы вскоре перешли на шаг. Удалось отловить коней, и из-под вольных и лейб-драгунских, взять в повод. Потом привал объявил, кони уже сами на шаг сбивались, да и тот спотыкающийся.
– Коней обиходить. Раненым помочь. Оружие к бою приготовить, боезапас из сумок пополнить, – скомандовал я.
Кони наши, кони. Сколько они сегодня вынесли. Вынесли, и нас спасли. Хоть и спешим мы дальше, но гнать их уже нельзя. Конь слабее человека, столько не выдержит, ему отдых нужен. А отдохнув, тебе за это отплатит службой.
– Мастер взводный, что же это такое?
У Барата слезы в глазах. Не его уму, которому от роду семнадцать лет, такую бездну подлости враз постигнуть. Для этого старше надо быть, насмотреться на людей побольше, особенно на тех, кто при власти и богатстве. Тогда и удивляться разучишься. Не зря ведь я с первого момента подлость какую-то подозревал, все она мне покою не давала.
– Что, спрашиваешь? – обернулся я к нему. – Князь со степняками спелся, нас истребить решил. Поперек горла мы ему были со всеми нашими вольностями.
– А как же он со степняками теперь?
– А он дурак, – категорически ответил я. – Ему злоба глаза застит, ничего дальше этого не видит. Вожди степные, небось, наобещали ему чего-то, на идолах поклялись, вот он и думает, что теперь все хорошо будет. А не будет.
– А мы как? – растерянно спросил он.
– А мы – как выйдет. До городка дойти надо, семьи забрать. А потом… потом видно будет.
– Потом другую землю искать надо будет, – сказал кто-то из бойцов, пожилой, уже почти обозного возраста. – Земли много, найдем свободную.
– Земли много, да воды мало, – буркнул кто-то в ответ.
Обихаживал Кузнеца долго, со старанием. Обтер, вычистил, осмотрел, не набилась ли холка, не потерла ли подпруга. Размял сухожилия на могучих ногах, подчистил копыта. Благодарил тем самым за службу и дружбу. Затем взялся за трофейную лейб-драгунскую лошадь. Пойдет со мной за заводную. Лошадь молодая, только в служебный возраст вошла, серая в яблоках, у «Синих Соколов» только такая масть и была. Породы горской, легче моего Кузнеца, хоть по высоте почти такая же. С прямой головой, острыми ушами, тонкими ногами.
Осмотрел ее, нашел от седла набитость легкую, несильную пока.
– Ничего, – сказал. – Ты с нами в поводу пойдешь, с сумками, заживет. А наезднику твоему я бы по заднице плетью дал бы раз сто, пока не подохнет. Впрочем, он по-любому подох, так что теперь все в порядке. Надеюсь, что сам его срубил.
Разбинтовал ноги, осмотрел. Нет, тут все в порядке, видать, из чистого выпендрежа лейб-драгуны их бинтуют, а оно только для манежа и надо или конкура. Хорошая лошадка, не подведет. Разве что упрямая немного, молодая, но с этим мы справимся.
– Как пойдем, взводный? – подошел ко мне тот самый пожилой боец, что недавно другую землю искать собирался.
– Степью пойдем, восточней, – ответил я. – Дорогу они наверняка перекрыли, так что там не пройти, а степь большая. К Глубокой балке, она нас с запада прикроет, потом на Валовы Холмы двинем. К послезавтрему на месте будем.
– Да, так можно пройти, – согласился он.
Пройти – половина дела. Как там сейчас дела, никому не известно. Городок и в осаде может быть. Совсем плохое вслух предполагать не хотелось, все понимали. Если уж на истребление князь войну начал, да еще и степняков привлек, значит, никакой пощады никому не будет. Сумеют ли наши отбиться? Кто знает. Надежда на то, что главные силы врага на уничтожение наших полков кинули, не до городков им пока было. Зачем спешить, если их судьба все равно решена? Подогнать пушки, да и…
Чувствуя, как волна паники поднимается откуда-то из темной глубины, я вздохнул резко, снова лошадью занялся. Нельзя сейчас себя до срока травить, мне ведь еще бой предстоит наверняка.
Лейб-драгунская сабля была как по нашему, так и по их обыкновению пристегнута к седлу. Когда кавалерист спешивается, его основным оружием карабин становится, и штык-кинжал на него надевается при надобности. Вот и достался мне трофей. Осмотрел ее со всех сторон да и выбросил. Что с ней еще делать? Хоть и неплоха, да не наш фасон у нее, мы к шашкам привычные. В седельных сумках нашлось восемьдесят патронов к карабину, это пригодится. Пусть арсенальные, похуже качеством, чем мои самокрутные, но для обычного боя нормально. Еще припас суточный, сухари и мясо, вино красное во фляге. Вино кислятиной оказалось, но в жару сильную можно в воду добавлять, для этого его лейб-драгуны и возят, собственно говоря.
Из раненых трое оказалось тяжелых. Один так и вовсе скончался вскоре, а двух других решили везти. Остальные были ранены или легко, или терпимо. У себя на груди тоже длинный тонкий разрез обнаружил, от которого вся рубашка кровью пропиталась. Пришлось бинтоваться и переодеваться.
С утра, с самым рассветом, уже пошли дальше. С заводными конями чуть легче стало, груз перераспределился, делали по десяти верст в час. Еще один тяжелораненый скончался, схоронили его на привале, отдав могиле честь шашками. Второй, совсем молодой парень, еще держался, хоть вид был такой, что краше в гроб кладут.
К середине дня вышли к Каменному ручью – удивительно чистой и даже в самую жару не пересыхающей речке, где немного напоили лошадей. Вода была такой студеной, что поить пришлось из брезентовых ведер, накидав в них сена, чтобы не давать пить коням большими глотками – застудим так. Ну и сами ополоснулись, смыли пыль, пот и грязь. Следующий ночлег у нас уже был в Валовых Холмах, по дороге до которых не встретили ни единого человека.
Следующий день принес плохие новости. Подошли к разоренной ферме. Глинобитные стены дома истыканы были пулями возле бойниц, постройки разрушены, все истоптано неподкованными копытами.
– Степняки были, – уверенно сказал пожилой вольный.
– Степняки, – хмуро подтвердил кто-то еще.
В доме была кровь, на полу лежали трупы. Женщина, две девочки постарше, мальчик лет семи. Уже запах появился, вились мухи тучами. Я присел, посмотрел на руку женщины, подняв ее. Следы пороха ни с чем не спутаешь. Затем аккуратно отодвинул рубаху на плече. Так и есть, там тоже синяк.
– Как вольные погибли, отбивались до последнего.
– Детей она сама, – сказал пожилой, тоже поднимаясь с колен. – Не дала увести и надругаться, сама застрелила.
– Тут же заслоны должны были стоять, – растерянно сказал Барат.
– Заслоны? Княжеские, что ли?
– Чья ферма? – спросил я, обведя взглядом бойцов.
– Ирвана, из четвертого взвода. Погиб вчера, со старшим сыном, – ответил коренастый вольный с густой черной бородой.
– Похоронить бы надо, но время терять нельзя, – сказал я. – На сеновал отнесите, огнем почтим.
Когда уходили с фермы, за нами поднимался в небо столб дыма. Разорение и так кругом, не выдаст этот дым нас теперь. Сеновал пылал до неба, похоронив в огне семью вольного, в бою павшую, но в рабство не пошедшую. А мы скакали дальше, то рысью, то шагом, то снова рысью.

9

Еще на одну ферму завернули и нашли следы, что людей свели. Захватили ее неожиданно, не сумели там отбиться или даже в бой вступить. На стене поганый рисунок углем для хозяина, только хозяин покойный уже, тоже в бою пал.
Моя ферма, по ходу следующая, оказалась разорена, но пуста. Видно было, что люди с нее ушли, что подтверждал свежий след колес фургона, когда тот по мокрой глине у колодца проехал. Разорили же степняки, но уже пустую, ограбив подчистую и изгадив все, что можно. В святилище Сестры и Брата чья-то злобная рука конского навоза набросала. Даже так, богов оскорбили.
– Мастер Арвин, живы твои? – робко спросил Барат.
– В городок ушли, как я велел, – пробормотал я. – Толстого Бэлла проверим ферму. Раненого тяжелого оставьте, потом заберем. И кто-то один с ним пускай, из легкораненых. Сотня, вперед.
Мы пока еще сотня, наш флажок с нами, пусть нас и полтора десятка всего. И поэтому командовать я ею буду как сотней. Товарищи наши в бою погибли, как вольным и подобает, никто слабины не дал.
Растянулись в колонну по два, перешли на рысь. Лица у всех бледные, мрачные, в глазах огонь и злоба, руки, что поводья сжимают, аж побелели на костяшках. На ферму ворвались на галопе, даже без разведки уже, и застали такую же картину – семья Толстого Бэлла ушла. Тоже все изгажено и изломано, но люди могли еще живы быть, Бэлл их таким же образом наставлял.
К городу ближе уже с рыси на галоп перешли, неумно утомляя коней. И едва вымахали на увал, как разом закричали в отчаянии. Городка не было, лишь остатки глинобитных стен форта торчали из земли сломанными и сточенными зубами. Следы орудийного огня ни с чем не спутаешь, это не кочевники были. И в доказательство того же – взвод княжьей пехоты на выгоне, у телег, на которые грузили какое-то имущество. Увидев нас, схватились за винтовки, пыхнули первые дымки выстрелов, бесполезно свистнули выпущенные в панике первые пули, потерявшись в пустой степи.
– К бою! В атаку – марш-марш! – заорал я, выхватывая револьвер.
Двести шагов до врага, до тыловых обозников-грабителей в серых мундирах и рыжих кожаных гетрах, суетливо дергающих затворы. Рванули кони в карьер. Близкая пуля рванула шемах на шее, чуть не размотав его, но поздно. Я с ходу всадил пулю в середину лица бледному испуганному стрелку, поднял на дыбы Кузнеца, прикрываясь им, застрелил еще одного, затем конь, рванув вперед, сбил грудью на землю третьего, в которого я всадил две пули, свесившись из седла.
Огляделся. Все. Всех перебили. В глазах пелена красная, руки трясутся от предчувствий. Ни на кого не глядя, дал Кузнецу шенкеля, погнал его в разрушенные ворота форта, но тот остановился, захрапев, испугавшись переломать ноги на обломках. Спрыгнул я с седла, побежал внутрь.
Форт защищался, но не долго. Никто не ждал нападения от княжьих войск, так что едва успели запереться. Ударили по ним артиллерией, ворвалась пехота, расстреляла всех, переколола штыками. Так и лежали люди, где их смерть застала. Кто на стене, кто на пороге дома, кто где.
Своих нашел не сразу, а лишь тогда, когда сознание начало проваливаться в черную яму. Они отбивались дольше других, запершись в кузне, что у дальней стены. Маленькие окошки исклеваны пулями, на полу полно блестящих гильз. Сколько-то продержались. Олвин погиб от пули, ударившей между ключиц. Жену убили несколькими выстрелами, когда уже в дверь ворвались. Рука у нее в следах копоти револьверной, тоже стреляла. Лиану и трехлетнего Дима закололи штыками. Затем кто-то поднял младшего и прибил его к дверям, пробив длинным стальным штырем горло. Поглумился. Степняки бы всех в рабство свели, а княжьи воины… вот так только.
Как хоронил своих, даже вспомнить не могу. Вместе с другими сносили всех убитых в сухой ров, что под самой стеной, с той стороны, где она стоять осталась. Сначала на телеги укладывали, везли, а потом в могилу общую. Кто плакал, кто молчал, четверо ускакали к своим фермам, да так и не вернулись. Не нашли они там никого, наверное.
Потом все резали кинжалами левую ладонь, размазывая кровь по камням, набросанным могильным холмом, клялись отомстить. Потом скакали по следам ушедшего отряда, которые вели на запад, дальше в Степь. Догнали его через сутки, выследили, подошли балкой скрытно, те маршем шли по дороге без всякого тылового охранения.
Затем была атака на пехотную полуроту, с тыла, с гиканьем и свистом, и помню только чьи-то головы под лезвием шашки, испуганные до паники лица солдат, сверкающие штыки, выстрел откуда-то сблизи, и словно удар киркой в ребра, от которого померк свет.
А потом было высокое-высокое небо в степи и спотыкающийся конь подо мной. Открыл я глаза, уставился на сидящую на конском трупе черную птицу. Та смотрела на меня круглым глазом, наклонив набок уродливую голову.
– Ты кто, а? – спросил я сипло, разлепив спекшиеся губы. – Сдох я, думаешь? А вот смотри.
Болтавшаяся на темляке окровавленная шашка не помешала. Отяжелевший от падали стервятник даже крыльями взмахнуть не успел, как тяжелая револьверная пуля вышибла из него облако перьев, сбив с добычи. А затем револьвер выпал из ослабевшей руки, повиснув на длинном ремешке.
– Нет, плохой я, – сказал, закашлявшись. – Ничего в руках не держится.
Конь медленно нес меня дальше в степь. Он не был ранен, повезло, но истомлен до последнего предела сил. А за нами трусила лейб-драгунская серая кобылка, непонятно откуда здесь взявшаяся.
– Стой, – натянул я поводья. – Стой, Кузнец. Некого нам здесь больше бояться.
Полуроту мы вырезали подчистую в нашей бешеной атаке. Никто не ушел, все так и лежали серыми тушами на земле. И наши все пали, до единого. Барата помню, как прикрыл он меня от выстрела собой, завалился назад, а затем я зарубил пехотинца. А как я единственный из боя вышел, того не ведаю. Конь меня вынес.
Спешиться нормально не получилось, свалился, схватившись за бедро и застонав. У меня не только пуля в боку, мне еще и штык в бедро воткнули.
– Ты, Кузнец, отдыхай, ты свое дело сделал, – сказал я коню. – Сейчас я себя немного в кучу соберу, да и поедем с тобой куда-нибудь. И ты с нами, кобыла трофейная, как бы назвать тебя… Голубкой, хочешь? Серая, быстрая. Тебе имя носить недолго, все равно тебя продавать, клеймо на тебе куда как приметное.
Рана в бедре была с виду чистой, штык насквозь не прошел, воткнувшись на ладонь, примерно. Залил ее крепким вином, замотал чистыми бинтами, больше ничего сделать не смогу. Бок же выглядел куда хуже. Пуля в патронташ сперва ударила и от него в ребро, и где она там застряла, не ведает никто. Потроха-то целые, иначе кровью бы истек, но дышать еле-еле могу, и шевелиться с трудом. Как в седло садиться, и не пойму уже. А дальше куда мне?
Закашлялся и заорал от боли в боку. Выругался, сплюнул на землю огромный сгусток пыли. Наглотался. Открыв флягу, напился жадно, плеснув туда чуток лейб-драгунского вина, для утоления жажды.
– Нет, сидеть нельзя здесь, слабею, – пробормотал. – Надо куда-то к людям идти, иначе издохну.
«А зачем тебе жить-то?» – спросил вдруг чей-то голос в голове.
– Зачем? – злобно переспросил я, адресуясь к неведомому голосу. – А затем, что пока князюшка Орбель Второй эту землю топчет, я тоже поживу. Мне полусотни пехоты мало для мести, их кровь даже землю на могиле не напитает, не то что жажду мою. Поэтому я выживу. А князь – нет.
«Ну-ну», – хихикнул бредовый голос.
– Отвали, – отмахнулся я.
Попытался замотать себя бинтом по бокам. Когда затягивать начал, аж заорал от боли, но потом вроде как чуть-чуть и полегчало. Поймал за повод Голубку, хрипя и ругаясь, вскарабкался в лейб-драгунское высокое седло. Она вроде взбрыкнуть решила, покрестила задом, заиграла, но я цука ей дал поводом, а в ухо прошептал ласково:
– Тихо, дуреха, тихо. Не потянет Кузнец меня, ты повези чуток.
И выловив из кармана жилета кусок сахару, протянул его на руке вперед. Изогнув шею, Голубка аккуратно взяла угощение с ладони мягкими губами, захрумтела. Кузнец на свист пришел, без затей дал себя за повод взять. Так вот и поедем.
Труднее оказалось оставаться в сознании. Видел вокруг все в полусне, постоянно норовя завалиться на конскую шею. Звон в ушах, круги перед глазами. Потом вдруг кровь носом пошла, да так, что испугался, сумею ли ее вообще остановить. После этого еще слабее стал, память временами отказывать начала. То вроде в одном месте едем, то в другом уже. Опаску совсем потерял, выбрался на проезжую дорогу степную, так по ней и шли шагом. Когда сзади копыта застучали и загремели тележные колеса, даже головы не повернул, все равно уже было. Да и сил отбиваться не осталось, кто бы там меня ни догнал.
– Эй, вольный человек, – послышался немолодой, но зычный голос сзади. – Далеко ли собрался?
Пришлось все же остановиться и лошадь развернуть, раз уж в спину мне никто не выстрелил. За мной стояло с десяток фургонов, запряженных парой лошадей каждый, а за некоторыми из них в поводу шли еще и жеребята. На облучке переднего фургона сидел черноволосый бородатый человек в ярко-красной рубахе, с длинным кинжалом у пояса, а за ним, чуть укрывшись в тени, сидела женщина, тоже темноволосая, с прикрытым наполовину лицом, на которое падали из-под платка седоватые пряди, смотревшая на меня огромными черными глазами.
– А, господа веселый народ, – через силу усмехнулся я, увидев зингар. – По делу я собрался, по делу.
– А остались ли у тебя дела-то, взводный? – спросил зингар с сомнением. – Мы вот по земле вашей проехали, ни одного живого не видели. Да для тебя это и не новость, видать. Примешь помощь, а?
– Что хочешь за нее? – спросил я прямо.
Зингары не злодеи, они меня даже умирающего сейчас грабить не станут, это грех для них смертный, но без своего интереса другим людям помогают редко. Вот и человек в красной рубахе сказал:
– Гнедого отдашь?
И указал на Кузнеца.
– Кобылу отдам, вот эту. – Я похлопал Голубку по шее. – Если лейб-драгунское клеймо с нее сведешь.
– Нам, зингарам, на коне клеймо, что на собаке блоха – на раз куснуть, – засмеялся тот. – А мы к морю собираемся, к Свободным городам. По пути тебе? Если по пути, то ложись в фургон, старика сейчас позовем, он лечить умеет. Договорились на кобылу.
– Вот так, девочка, недолго дружили, – попрощался я с лошадью.

Наемник

1

Шли зингары к морю неторопливо, аж две недели. Посты княжеских солдат, разошедшиеся по земле вольных, останавливали их редко и без особого интереса, больным во втором фургоне интересовались еще меньше. Что с клеймом Голубки сделали, я понятия не имею, но на трофейную кобылку внимания тоже никто не обратил. Зингары, одним словом.
На ночь останавливались на бивак, жгли костры, готовили еду, пели песни. Меня, не ленясь, из фургона выносили, укладывали к огню поближе. Врачевал старик звероватого вида, поивший какими-то травами и подносивший ко мне руки, от чего в теле зажигался светлый и приятный огонь и уходила боль. Боль из ран, а та боль, которая в сердце, становилась все черней и черней, наливаясь гноем прямо в мозгу, душа и не давая жить.
Однажды Ар, зингар в красной рубахе, подсел ко мне, лежащему на кошме возле костра, сказал:
– Так нельзя, вольный человек. Я же умею в душах читать, ты ради мести жив остался, а сам себя убиваешь. Так ни мести не исполнишь, ни себе не поможешь.
Я промолчал, стиснув зубы. Он на мою реакцию никакого внимания не обратил, усмехнулся только.
– Забыл, вольный человек, на что мы с тобой договорились? Не только в Свободный город привезти тебя, но и на ноги поставить. А как мы поставим, когда ты себя сам с них сбиваешь. Старый Орби тебя лечит, силой делится, а ты силу эту все на горе свое изводишь. Так ты меня, Красного Ара, болтуном в людских глазах выставишь, пообещал, мол, а не сделал. Ладно, не буду мешать, лежи, думай. На вот, выпей.
Он отстегнул с пояса обшитую кожей флягу, протянул мне. Я отвинтил крышку, нюхнул. Что-то спиртное, с запахом и цветов, и ковыля, и полыни, словно даже степью пахнет.
– Что это?
– Наше, зингарское, чужакам не наливаем обычно, – засмеялся он и добавил: – Травы здесь разные да виноградное вино крепкое. Хлебни от души, хотя бы этим меня порадуй.
Пожав плечами, приложился к горлышку. Обожгло, словно огнем плеснуло в нутро, но как-то даже приятно стало. Закружилась голова, ярче костер засиял. Словно даже музыка, которую молодой кудлатый гитарист играл у костра, стала звонче и хрустальней.
– Видал? – улыбнулся Ар, забирая флягу. – Иди в фургон спать, вольный, утро вечера мудренее. Потом поговорим.
Мне помогли подняться, подвели к фургону.
– Спи, вольный человек, – шепнул почти в самое ухо женский голос, я так и не понял, чей именно.
Кошма подо мной превратилась в ковер-самолет, но не так, страшновато переворачиваясь, как бывает у впервые напившегося вина юнца, словно норовя его поставить вверх ногами, а словно теряя вес, взлетая над душистой ночной степью, в которой горели зингарские костры и наперебой пели цикады.

Сон 

«Ты куда это собрался?» – вдруг спросил ехидный голос в мозгу.
«Уйди, зараза» – отмахнулся я от голоса.
Кошма куда-то летит, темная земля уже совсем далеко внизу. Даже костер виден как крошечная одинокая звезда на бескрайнем черном небе.
«Не бойся, – вдруг сказал голос, любимый и нежный. – Мы с тобой».
– Ты? Здесь?
– А разве здесь плохо? – спросила жена, усаживаясь на траву.
Широкое поле над излучиной чистой реки. Жаворонки в безоблачном небе, и в душистых травах им подпевают кузнечики.
– Дети?
– Вон они, видишь? – указала она нежной загорелой рукой.
Олвин купал Шутника, загнав его по колени в прозрачную воду. Конь шалил, пугался щекотки и все время норовил слегка ущипнуть губами сына, за какую привычку и получил свое прозвище. Лиана с кошкой на руках стояла на берегу, глядя, как возится в чистом речном песке маленький Дим.
– А где мы?
– А ты не догадываешься? – улыбнулась она, сверкнув жемчужными зубами.
– И давно?
Она не ответила на вопрос, чуть приподняв брови. Затем сказала:
– Смотри, что у меня.
На уже расстеленной на траве накидке появилась корзинка, сплетенная из разноцветной лозы, откинулась крышка. Рука жены нырнула внутрь и вытащила оттуда два яблока, чудесных даже с виду, золотисто-красных.
– Хочешь? – спросила она.
– А почему бы и нет? – ответил я, чувствуя, как тепло и хорошо становится на душе.
– Давай руку, – сказала она, и я протянул свою левую, разрезанную наискосок по ладони кинжалом.
– Ой, вот как… – вроде как даже озадачилась она. – Тогда подожди. Ты что мне обещал?
– Когда? – чуть поразился я вопросу. – Я много что обещал тебе в этой жизни.
– Вот глупый! – засмеялась она. – Когда в храме нас мужем и женой объявили! Тогда что обещал? Все остальные обещания ерунда по сравнению с этим.
– Ну как что! – Я даже приподнялся на локте возмущенно. – Любить и беречь.
– До каких пор?
– Пока нас не разлучит смерть.
– Тебя обманули, – сказала она, откусив от яблока и протягивая его другой стороной мне. – Смерть никого не разлучает, если он того не заслуживает. Смерть – это судья справедливый, тот, кого не обманешь. Видишь, и мы остались с тобой.
– Я проснусь? – спросил я.
– Конечно, – ответила она. – Но мы-то все равно будем тебя ждать. Здесь времени нет и здесь хорошо. И дети счастливы. Только смотри, не промахнись мимо этого места. Судья не любит нарушенных обещаний, а ты… – она снова взяла меня за надрезанную ладонь, – ты взял еще одно, такое же большое, как то, что сказал тогда в храме. И запечатал своей кровью. Ты понял?
Я лишь молча кивнул, наблюдая, как разрез на руке наливается огнем, словно лава проступает в щели в земле.
– Ты всегда был понятливым, – снова серебристо засмеялась она и вдруг рванула на груди легкое платье, как-то сразу оставшись обнаженной. – Иди ко мне тогда, я ведь так по тебе скучала.
– А дети?
– Здесь высокая-высокая трава, которая скроет все, что ты захочешь скрыть, – улыбнулась она. – Иди ко мне. И поцелуй.

2

Черное небо, одинокая звезда костра, запах травы, другой, не такой, как там, где мы только что с женой любили друг друга, и запах женщины. И голая стройная спина, выбирающаяся из фургона, черные как смоль длинные волосы, рассыпавшиеся по плечам.
– Ты… – растерянно спросил я.
Женщина обернулась, превратившись в красивую девчонку лет восемнадцати, белозубо улыбнулась, сверкнула черными как угли глазами, хихикнула и сказала, сделав странный жест рукой:
– Спи, вольный!
И я уснул, мгновенно, без сновидений, успокоенный и уверенный в том, что мне надо делать. А проснувшись поутру, нашел у себя в руке красно-золотое яблоко, правда, не надкушенное.
– Второе? – спросил я себя с недоумением.
Надкусил его и удивился, что даже яблоко пахнет степными травами. И съел его без остатка.

3

Утром я понял, что пошел на поправку. Черный гной боли ушел из души, оставив заживающий, налившийся жарким огнем шрам. Не было больше сомнений, что нужно делать, надо было просто ехать и делать. Делай что должно, и будь что будет, а мои все равно меня дождутся, если я их не подведу.
Я встал на ноги окончательно. А на следующий день уже пересел в седло Кузнеца и поехал рядом с фургонами. Красный Ар и старик только лукаво щурились, глядя на меня, и обменивались фразами на непонятном мне зингарском языке. А я украдкой заглядывал в фургоны, желая увидеть ту, кто приходила ко мне ночью, и не находил. И все больше убеждался в том, что она мне привиделась.
На границе степи и плоских приморских гор на табор попытались напасть какие-то оборванцы, но зингары оказались не лыком шиты. Похватав из фургонов длинные однозарядные винтовки, они открыли ответную стрельбу, быстро разогнав нападавших, да и я сделал с десяток выстрелов, кого-то подстрелив.
– Совсем выздоровел, взводный, – сказал Ар, снова усаживаясь на облучок и указав на место справа от фургона, приглашая меня к разговору.
– Да похоже на то, спасибо напитку твоему, – сказал я, пристраиваясь поближе.
– А что напиток? – даже удивился он. – Напиток простой, там лишь травы степные, а степь – это воля. Ты вольный, и мы вольный народ, это наш напиток. А что он тебе показал, мне не ведомо, это только тебе знать.
– Скажи, а в таборе есть девчонка, лет восемнадцать с виду, красивая, глазастая, длинные волосы до пояса.
– Одета как? – деловито спросил зингар.
– Гхм… одета? – растерялся я. – Да я ее неодетой видел. А так красивая, справная, как жена моя была до свадьбы.
– Может, ты свою жену во сне и видел? – захохотал зингар. – А по описанию твоему, друг, так половина девчонок в таборе похожа. Нет, не видел такой, не скажу.
– Ну, может, и приснилась, – согласился я.
К предместьям Свободного города Рюгель подошли на следующий день. И там же я увидел море, которое в последний раз видел только на княжеской службе, голубое, бескрайнее, переливающееся белым жемчугом пены по синей скатерти, пахнущее йодом и свежестью.
Сначала показались предместья из глинобитных домиков, затем дома каменные, покрепче, а ближе к морю, на холме, стояла могучая каменная крепость, в бойницах которой виднелись серьезные пушки. Такую брать – кто хочешь зубы обломает. Такие стены и осадная артиллерия не возьмет. Свободные купеческие города были богаты и держали немалые наемные полки, в которые с охотой шли жители северных и предгорных княжеств, соблазненные хорошей платой и не убоявшиеся опасностей и суровой дисциплины. Эти самые города еще и объединяться могли для большой войны. Но вообще купечество было неагрессивным, предпочитая торговать и приумножать богатство, из которого ссужали под процент окрестных князей, и которые ссуды те тратили на закупку товаров все у тех же купцов. Ну и товар сам производился в этих городах, в княжествах все больше крестьяне трудились, кормили всех.
– Тут попрощаемся, друг вольный, мастер Арвин, – сказал Красный Ар. – Дальше в городе нам делать нечего. А ты езжай, у тебя свой путь, мы тебе мешать только будем. За лошадку спасибо, у меня на ней дочь ездить будет, тебя благодарила.
Я обернулся на стук копыт и чуть не вывалился из седла. На Голубке сидела девчонка, та самая, из моего сна. Хоть нижняя часть лица ее была прикрыта шемахом, глаза перепутать я не мог, никогда их не забуду. Да и все остальное – молодые зингарки ходят в шароварах и маленьких блузках, сверкая голым пузом и спиной.
– Прощай, мастер Арвин, – ехидно ухмыльнулся цыган, и табор тронулся с места.
А я смотрел ему вслед, пытаясь понять, что здесь правда, а что мне приснилось. А потом решил, что неважно, потому что в глубине души я знал, с кем я провел ночь на самом деле, и мне совсем не было стыдно.
Тронул затем Кузнеца, и конь понес меня шагом к городской границе, к шлагбауму, у которого стояли несколько ландскнехтов в песочного цвета мундирах и серых гетрах, в кепи с полотняными назатыльниками, прикрывающими от солнца. На плечах у них увесистые новые винтовки с ложами, словно смазанными маслом, штыки отомкнуты и покоятся в ножнах на поясе. Сержант еще и револьвером вооружен.
С ландскнехтами стоял лысый и пузатый человек в потертом зеленом вицмундире, невооруженный, но с большой медной бляхой на шее, указывавшей на то, что он тут главный и решает, кого в город пускать, а кого и не надо.
– Стой, вольный человек, – сказал лысый с бляхой. – Откуда и куда путь держишь?
– В город, – ответил я коротко. – Из Вольных земель.
– До нас слух дошел, что Вольных земель больше нет, – хмыкнуло чиновное рыло. – Да видать, поэтому ты и пришел. А что в городе делать думаешь?
– Дело себе искать.
– Это возможно, взводный, – сказал чиновник, бросив взгляд на шнур у меня на плече. – Ваших бойцов много где ценят. Подойди и в здешние казармы, спроси рекрутера, возможно, что хорошего кавалериста и у нас нанять захотят. Но с тебя серебряная монета за въезд в город, раз уж ты сюда по делу. И медная полтина, если камень не привез.
– Не взял камня, заплачу.
Кошелек у меня не пропал, к счастью, и какие-то деньги там звенели. Нашлась и серебряная монета оплатить пошлину за вход, нашлась и полтина «каменного сбора», монеты перескочили в руки чиновника, а оттуда в большой кожаный кошель у него на поясе, опечатанный сургучом и со щелью вроде как у копилки, чтобы обратно ничего не вытащить было.
Один из солдат отомкнул шлагбаум, сделал жест рукой: «Проезжай».
– И вот еще, добрые люди, вопрос у меня к вам, – спохватился я. – Где на ночлег остановиться можно так, чтобы коня хорошо пристроить?
– По левой стороне рынка езжай, вольный, – ответил чиновник. – Там одни постоялые дворы, и при них коновязи хорошие. А в ином месте и почистят коня за плату, доволен останешься.
– Благодарствую.
Толкнул ногами Кузнеца, и направились мы дальше, к шумному рынку в шумном городе. Сперва, правда, по правую руку попалось место печальное. Длинная виселица, на которой болтались четыре тела в разной степени разложения, от которых несло смрадом и над которыми вились мухи, а у самой дороги на кольях торчали головы, а под головами – таблички, описывающие, за какие грехи суд Свободного города Рюгеля счел необходимым отделить их от туловищ.
В глубине же площади возвышался каменный эшафот с колесом и железными столбами, сейчас пустовавшими. Там казни совершались редко, лишь над большими злодеями и с изобретательным живодерством. Чаще всего на нем оказывались разбойники с большой дороги, случись им попасться ландскнехтам или городской страже.
Чем ближе к базару, тем суетнее и теснее становилось на улице, много было телег, повозок, двуколок с впряженными в них мулами. Везли какие-то тюки, корзины, ящики, кувшины, бутыли. Шум, гам, крики, свист, призывные вопли торговцев. На меня косились, но ничего не говорили, тут Свободный город, заходи кто угодно, покупай что хочешь. Это в княжестве Валаш с оружием ходить в городах нельзя.
Чуть дальше пришлось спешиться и вести коня в поводу, потому что стало совсем тесно и я боялся, что Кузнец занервничает и кого-нибудь придавит. Не привычен конь вольных к таким толпам народу.
Оглядевшись, увидел вывеску «Постоялый двор «Старый сундук». Обеды и ужины, для конных еще и конюшня имеется». Ну вот, примерно то, что мне и нужно. Зашел в распахнутые ворота, в которых топтался туповатого вида здоровенный детина с дубинкой на поясе, спросил его:
– А что, добрый человек, места на дворе вашем есть?
– Вроде есть, – затруднился тот с ответом, нахмурившись. – У хозяина спрашивайте, в трактире он сейчас.
– Благодарствую.
У коновязи, вытянувшейся вдоль фасада длинного каменного дома, стояло с десяток лошадей, из которых пара «горянок» выглядела весьма даже не дешевыми. Пристроил Кузнеца и направился в дом, сам чуть брезгливо принюхиваясь к запаху конского пота, которым от меня разило нещадно. Все же две недели по степи, и всего дважды искупаться и коня искупать удалось, мало там воды.
На входе в трактир была чаша с плавающей свечой, у которой я сотворил знак Сестры и Брата. Это хорошо, если здесь верующие люди живут, особенно если моей веры. Иной веры так и даром не надо, кое-где зверям хищным поклоняются, или духам мертвых. Тьфу, простите, боги. Впрочем, и с моей верой не все ладно в последнее время, раскол в ней пошел… да ладно, не до этого мне сейчас.
Хозяин, маленький, толстенький, лицом неуловимо похожий на покойного десятника Симера, к тому же еще и рыжий.
– Чем помочь могу, вольный человек? – спросил он меня.
– На постой определи. С конем. Вот вся и помощь.
– Ну не скажи! – широко заулыбался он. – А кормить тебя с конем и не надо, скажешь?
– Ну да, моя ошибка, – усмехнулся и я. – Конь овса заслужил, две недели травой питался, да и я поснедать не откажусь. А нет ли у тебя еще и баньки здесь, добрый человек?
– Как не быть? – удивился он. – Через двор пройди и в дальнем углу. Хорошая банька, никто не жаловался. По крайней мере, как ты оттуда выйдешь, никто не догадается, сколько дней ты верхом проскакал.
– А комнаты хороши ли? – спросил я уже просто так, приняв решение.
– А ты сними да посмотри, – засмеялся хозяин. – Хорошие за те деньги, что прошу. И коня обиходить могут, мальчишки мои зарабатывают. Да не бойся, никто не жаловался, они дело знают, – добавил он, перехватив мой сомневающийся взгляд.
Цена не поразила, но лишь потому, что я примерно такой и ожидал. Дешевым постоялый двор не был, равно как и дорогим. Самая серединка в этом ряду. Коня я самолично отвел на конюшню, где он получил просторное стойло, и двое расторопных мальчишек немедля бросились его сноровисто обтирать, получив от меня по монете, а затем пошел обратно в дом, где и поднялся на второй этаж по пыльной и рассохшейся деревянной лестнице. Нашел нужную дверь, грубо, но крепко сколоченную из толстой доски, которую не каждая пуля пробьет, открыл ее.
– Ну, попросторней видал, – честно сказал я, оглядевшись в клетушке. – Но жить можно.
Сундук напротив кровати, полки над ним на стене, маленький столик, за каким можно поесть или написать письмо, сидя на кровати, ну и сама койка с соломенным матрасом, застеленным грубым, но чистым и свежим бельем.
– Ну, если клопы будут, хозяина плетью отлуплю, – заявил я вслух, бросая сумки на сундук. – Они мне кровь пустят, а я ему, из задницы.
Раскрыл сумки, задумчиво разглядывая небогатый свой одежный припас. Одна рубаха насквозь кровью промокла и разрез во всю грудь, даже и не знаю, смогу ее отстирать, или мне в ней только коней чистить в будущем. Та, что на мне, потом пропитана, ее и надевать уже стыдно без стирки. Со штанами ситуация такая же, одни в крови, другие грязные дальше некуда. Лучше всего с обувью, запасные сапоги, только легкие, с брезентовыми голенищами, у меня тоже с собой, и не надевал я их ни разу. И портянки чистые имеются. И как в баню пойдешь? Опять то же самое на себя потом натягивать? Срам один, даже думать противно.
– Хозяин, – спросил я, спустившись вниз. – А где здесь можно рубаху купить? И грязное прачкам сдать?
– Прачки отсюда заберут, оставь у порога комнаты, а купить одежду… так вон, базар перед тобой. От ворот сразу налево будут платяные ряды. И пошить смогут, и готовое найдешь, и починят, если что надо.
– Благодарствую.

4

Покупка рубахи и штанов, да еще и исподнего, здорово тряханула мой и без того не слишком толстый кошелек, но деваться-то некуда, худо будет, если из приличного места заслуженно взашей выставят и обсмеют заодно. А что тогда скажешь в ответ, если заслужил? Одет как бродяга, так и ходи туда, куда одним бродягам вход. А как же еще?
Насчет бани хозяин не обманул, добрая оказалась баня. Много пару, так что и не видно стен, огромная груда раскаленных камней, за которыми приглядывал мрачный мужик с черной бородой, холодный камень лавок и даже насос с ледяной водой из колодца. И никаких пределов по времени, за серебряную малую монету парься хоть до завтра.
Сначала один сидел, отмокал в горячем пару, чувствуя, как выходит из пор, казалось бы, уже въевшаяся в них степная тонкая пыль. Холодный яблочный мед, который приносила смущающаяся девка из трактира. Фрукты на деревянном блюде. Отдых. Расслабление.
Затем ко мне двое купцов присоединились. Один из Свободного города Элбе, второй из княжества Лор, что расположилось отсюда далеко к востоку. Разговор у них шел все больше купеческий, о товаре и ценах, я в него и не лез по незнанию своему, разве поздоровался вежливо, когда они вошли, но одна фраза купца из Лора мое внимание привлекла. Приятель его спросил:
– А что по товару из княжества Рисс сейчас слышно? И что туда на продажу везти стоит?
А тот ему и ответил:
– В Риссе новый князь на престоле, а вражда старая. Туда только винтовки везти с патронами или сабли. Сукно мундирное хорошо покупают.
– Что за вражда? – уточнил купец из Элбе.
– Да с валашским князем, Орбелем Вторым. Что-то у них было раньше, откуда вся история. При старом рисском князе, Велиме, вроде как тихо было, а сейчас сын на престоле, Вайм, а он с детства злобный был, как кот болотный. Вот и начинается что-то. И верховный пастырь тамошней епархии вроде занемог, а помощник его, Берг, под молодого князя перейти решил. Так что церковный раскол и туда дошел.
– А Берг этот к двуединым примкнуть хочет? – уточнил элбиец. – К обновленцам?
– Точно, так и есть, – уверенно ответил ему лорский купец. – Он в Союзе городов какие-то интересы имеет, а купцам здешним, сам знаешь, церковная пошлина на ввоз, как нож в задницу.
– А Берг что про пошлину? – насторожился элбиец.
– Берг под власть церковь подводит, говорит, что негоже им пошлины взимать, дело церкви о душе думать и милостью богоданной власти жить.
– Ну с этим и я согласен, – засмеялся собеседник. – Десятую часть монофизиты берут, это же грабеж. А что у Берга здесь за интерес?
– Да слышал я краем уха… – понизил голос лорский, – что Берг в селитряной торговле уже как бы не первый человек. В Улле торговый дом, у которого монополия на завоз селитры, вроде даже весь у Берга. И добыча тоже вся его теперь.
– Вот оно что… – с уважением протянул тот.
С этого момента я добрых купцов и слушать бросил, задумался. Я про старого рисского князя мало что хорошего слышал, вроде он от пьянства и распутства скончался. А про молодого знал еще меньше. Но вот сочетания слов «злой, как болотный кот» и «Орбелю Второму враг» меня очень вдохновили. Первая идея, можно сказать, что мне дальше делать.
– Простите, степенство, – обратился я к лорскому купцу. – А не слышно ли что-нибудь о том, чтобы рисский князь войско набирал по случаю вражды?
– Как не слышно, еще как слышно, – ответил тот, поприветствовав меня кружкой. – И горцев призвал, и разных других людей набирает. Он ведь, если честно, даже не князь, а княжич, престол-то старшему брату достаться должен был, но того болезным душевно объявили. Кто-то признал младшего, а кто-то и против, там своя война скоро начнется, пока дело до Валаша дойдет.
– А как туда добираться лучше?
– Через Валаш не пройдешь, там граница под охраной теперь, – задумался купец. – Да и напрямую не знаю, сможешь ли устроиться? А вот вольные отряды берут, из разных краев. По Свободным городам вербовщики бродят, и по северным княжествам.
– И здесь есть?
– А как не быть? – усмехнулся купец. – И здесь найдутся. Вербовщики как хворь, в любой город пролезут, как ворота ни запирай. Про барона Вергена слышал когда-нибудь?
– Кто о нем не слышал… – усмехнулся уже я. – Первейший мерзавец, какого земля носила. Но говорят, что воин знатный, умный, и ландскнехты за ним идут. Рейтарский полк, что он набрал для Северной войны, так и лучшим конным почитают.
– Верно, так и говорят, – согласился купец. – И еще говорят, что он большую армию собирать начал. А в Валаше, если помнишь, его на кол посадить обещали, и Орбель Второй на алтаре в том клялся.
Верген, барон, лишившийся невеликих своих земель во время войны за Ривенское наследство, прославился как великий мастер собирать и вести за собой наемные полки, ставя их под знамена того, кто обращался к нему за помощью. И армии Вергена обходились нанимателям удивительно дешево, потому что воевали всегда на земле врага и кормились с нее. Другое дело, что в тех краях, по каким проходила его орда, подчас потом даже кошки бродячей найти нельзя было. Разор и запустение оставляло за собой его воинство. Из полумиллиона жителей Северной марки, богатой углем и железом, за которую и бились княжества во время Северной войны, уцелело тысяч двести, не больше. Голод, болезни и штыки наемников выкосили население этого прежде богатого края, оказавшегося по прихотливым извивам династической политики на кону между несколькими хищниками. Но победа осталась за стороной Вергена.
– Вы, степенство, за труд не сочтите… – чуть замялся я с вопросом. – А где вербовщиков в Рюгеле встретить можно? Мне только на местного полка казарму указали.
– Нет, это не в казарму, вольный, – покачал тот головой. – Иди на рынок городской. Там сразу за воротами справа корчма есть, называется «Любезный разбойник». Вот там и охранники обозные собираются, и ихние набольшие. И там же вербовщики бывают обычно.
– А местные ландскнехты как на такое смотрят? – на всякий случай спросил я. – Что в их городе другие шакалы шарятся.
– По-разному, – ответил купец. – В иное время и пристукнуть могли, а сейчас сказал им кто-то, чтобы не мешали. Ты ведь про высокосвященного Берга слышал? Дальше сам сообрази, Рюгелем ведь купечество правит.
– Верно, сообразил.
– Вот к ним туда и иди. А вообще лучше к кабатчику сперва подойди и дай ему серебряк. Тогда он тебе точно скажет, к кому подходить лучше и кто людей ищет.
– Благодарствую за совет, – поблагодарил я его.
Куда мне дальше идти, сомнений и нет уже. Если рисский князь войско против валашского собирает, то мне путь только туда. Шрам мой, что огнем наливается, едва глаза закрою, он ведь не на руке, он прямо поперек души острым ножом прорезан. Нет у меня ничего больше в этой жизни, кроме врага моего. Один я много не смогу, а вот с чужим войском… там видно будет. Глядишь, Брат с Сестрой вознаградить решат, дадут собственноручно Орбелю башку смахнуть. Блазнится это все, конечно, но крови я пролью.

5

После того как добрые купцы подсказали, что же дальше делать, я зашевелился быстрее. Выскочил из бани, надел обновы, чистые и глаженые, подпоясался поясом с кинжалом и револьвером. И заторопился к рынку, почти бегом, опасаясь хоть день потерять. Торг уже заканчивается, купцы скоро товары по лабазам запрут да и отдыхать пойдут, а заодно и охрана разбредется. И тогда придется до завтра ждать, а ждать не могу. Нет терпения ждать.
Рынок и вправду уже пустеть начинал. В иных лавках ставни закрывали, между рядов и в воротах сторожа появились, но в корчме «Любезный разбойник», которую я сразу приметил, было шумно и весело. И скрипка пиликала, и пел женский голос по-зингарски, и топали чьи-то крепкие каблуки в доски пола.
Дверь скрипнула, распахнулась, колокольчик звякнул. И оказался я в зале, сплошь задымленном табаком – все сидящие курили нещадно, кто трубку, а кто и сигару. Окрестности Рюгеля, кстати, известны были табачными посадками, по всему Человеческому миру расходился отсюда товар. Курение грех вроде, но не большой.
Огляделся. Людно было в корчме, шумно и пьяно. Средних лет зингарка в цветастой юбке и алой косынке на распущенных длинных, чуть с проседью смоляных волосах пела что-то неприличное, видать, если по тому судить, как она публике подмигивала, танцуя, топая каблуками в пол и время от времени перебирая длинными худыми пальцами струны гитары, а седой старик, сутулый и тощий, удивительно легко и гладко выводил мотив на скрипке. Музыкантов слушали, и слушали с удовольствием – в медной миске, стоящей на полу у их ног, было набросано немало монет. В зале где подпевали, а где и просто посвистывали. Кто-то отбивал ритм кружкой по столешнице.
За длинными столами свободных мест почти не было, и я пошел к длинному прилавку, за которым стоял, разглядывая меня, кабатчик – среднего роста худощавый мужик с любезной, но не слишком искренней улыбкой.
– Мир дому вашему, – поздоровался я, опершись на прилавок.
– Тебе мир, добрый человек, – откликнулся хозяин, глядя на меня слегка оценивающе. – Налить тебе чего?
– Налей мне молодого вина, – сказал я и выложил на прилавок со стуком серебряк. – И может, подскажешь, есть тут кто по найму в ландскнехты?
– В казарму не пробовал ходить? – спросил он меня, взглянув колюче.
– Слышал, что не только в рюгельский полк нанять сейчас могут. А самые дела в других краях ожидаются.
– К Вергену рвешься, вольный? – усмехнулся он, а затем окинул зал быстрым взглядом.
Достав из-под прилавка стеклянную кружечку, он нацедил в нее красного, как рубин, вина из бочонка, подвинув ко мне. Затем сказал:
– За вино не плати, это за серебряк твой тебе. А совет… Видишь такого худого, с русой бородой, еще шрам через всю морду?
Посмотрев, куда указывала рука, я кивнул. Верно, у самого окна сидел, попивая вино, рослый худой мужик с двумя патронташами через плечи и длинным красным шрамом, пересекавшим худое и жесткое смуглое лицо.
– Вижу такого.
– Это Бейвер Хрипатый, помощник вербовщика. Самого Пейро, который за главного у них, не вижу сейчас. Поговори с ним, он человек дельный, репутации хорошей. На меня сошлись.
– Благодарствую, – поклонился я и направился через весь зал.
Когда я подошел к Бейверу, как отрекомендовал его кабатчик, зингарка как раз закончила песню, и весь зал заорал, засвистел, захлопал.
– Мир тебе, добрый человек, – поздоровался я.
Бейвер поднял на меня светлые глаза, очень странно смотревшиеся на таком смуглом лице, кивнул спокойно, ответил вежливо:
– И тебе мир. С чем пожаловал?
Голос у него был необычно хриплый, и я заметил еще один шрам от ножа, уже на горле.
– Кабатчик направил, – сказал я как велено. – У тебя работы спросить. Найма ищу.
Он молча показал рукой на место рядом с собой и уже затем сказал:
– У меня спросить можно, да ответить мне нельзя. Нет у меня власти новых людей брать. Ты из вольных?
– Верно, из вольных.
– Плохое я слышал о вас. Верно оно?
Помолчав, я кивнул.
– Верно. Нет больше вольных.
Он помолчал, как-то странно глядя мне в глаза, затем кивнул:
– Понятно. И хочется тебе к барону Вергену в рейтары?
– А что, есть иной выбор у меня? – вопросом на вопрос ответил я.
– Насчет тебя не знаю, а у меня на твоем бы месте не было. Тут ты прав. Рисс с Валашем войну начнут со дня на день, куда тебе еще идти, вольный, в таком случае? А без Вергена и его войска эта война точно не обойдется, силы собираются.
– Уже?
– Уже, – кивнул он. – К Орбелю Валашскому князь Берр примкнул с пятью тысячами войска при двадцати пушках. Чуют все, что в воздухе висит. Если бы вы там у себя в степи от всего не замкнулись, то тоже поняли, что добра ждать нечего.
– И в чем причина?
– Про церковный раскол говорить надо? – поднял бровь Бейвер. – Орбель монофизитствующих каждым словом славит, верховный пастырь его брат родной. А северо-восточные княжества к обновленцам склоняются. А вы, вольные, обновленцами всегда были.
Это верно, про набожность и монофизитство Орбеля Второго чуть не легенды сказывали. Бывало, что сутками в храмах отстаивал, молился, правда, после такого, еще по тем временам помню, когда сам служил, говорили, что всегда его на зверства тянуло. Или на подлость. Как на нас войско послать решил, так молился неделю перед этим, небось.
– Верховного пастыря в Рисс назначил брат его, Дорн Кривозадый, он же клир церковный возглавил сейчас. А как тот в Рисс прибыл, так сразу болеть начал, уже и говорить не может, по слухам. А всеми церковными делами Берг заправляет. Слышал про такого?
– Слышал. К обновленцам перешел, с Союзом городов дела крутит.
– Верно, так и есть. Дорну, как и Орбелю, он первый враг. Чуешь, какое варево на огонь поставили? Так что правильно ты решил, если мстить и кровью выкуп брать – тебе к нам самая дорога. Начнется скоро. Ладно… – Бейвер поднял кружку с вином, – за твоих выпить хочу.
Я молча поднял свое вино.
Голос Бейвера звучал сухо и монотонно, но что-то внутри мне подсказало, что собеседник искренен сейчас. И вправду понимает меня. И что-то еще кроме этого подразумевает.
– Добрый народ был, – сказал он, подняв кружку с вином. – За них пью, покой им и свет.
– Покой и свет, – повторил следом я.
Так и выпили. Затем, утерев усы, он сказал:
– Старший мой тебя возьмет, точно. Только Пейро здесь не будет, а я за ним пойду через час примерно. Хочешь, иди со мной, там и поговоришь. Или завтра нас ищи.
– Пойду. Почему не пойти.
– Если голоден, лучше здесь поснедай, – добавил Бейвер. – Куда пойдем, там втридорога и гадко. Бордель это.
– Бордель? – чуть удивился я.
Такие места не посещал еще со времен солдатчины своей, да и тогда нечасто. Не было желания потом вместо шрамов боевых следами дурной болезни красоваться.
– Бордель, – кивнул Хрипатый. – Там те, с кем Пейро говорить должен, за постоянных гостей. Тот еще народ.
По тому судя, как он это сказал, я решил, что опасается Хрипатый этого места, равно как и тех, кого там встретить должен. И вольный, то есть я, желающий поступить на службу, ему как благодать богов на голову свалился. Так бы один пошел, а то вдвоем. А почему вдвоем?
– А что, много ты здесь народу уже набрал?
Он меня понял правильно, кивнул, к вину приложился, затем сказал:
– Кого набрали – уже дальше отправили. Нам люди в лагере нужны, где полки собирают, а не здесь. Договоримся, и ты дальше поедешь, а я тут останусь. Ты кем, кстати, по должности был?
– Взводным был до недавних дней.
– Это хорошо, – кивнул он одобрительно. – Во взводные назначения сразу не обещаю, а вот десятником сделать могут. Хотя ваших ценят, у вас тактика что у рейтаров, могут и взводным.
Тут подавальщик подошел, и я у него поесть попросил. И получил вскоре большой кусок буженины на хлебе с сыром и овощами. Разносолами тут не баловали, а больше так, едой тех, кто на бегу перекусывать привык, потчевали. Но буженина была свежая и хлеб такой, что корка на всю корчму хрустела.
– Ну что, пошли тогда, – сказал Хрипатый, глянув на карманные часы. – Пора нам. Пока дойдем, пока то да се… В борделе этом, его «Пьяной русалкой» зовут, все время возле меня будь. Сам в драку не лезь, но жди любой пакости. Нет у меня доверия там ни к кому. Если увидишь, что я за пушку схватился, пали по каждому. Но если дело до ножей, стрелять не моги, стража сбежится, хоть кулаками бейся, хоть вон кинжалом своим отмахивайся. Понял?
– Чего же тут непонятного?
– Тогда пошли.
Дело шло к вечеру, и зной с пыльных улиц Свободного города Рюгеля уже уходил. Свежестью несло с моря, и этот ветерок даже развеял немного запах конского навоза и мочи, который был основным на улицах вокруг рынка. Дальше, правда, стало почище, да и дома пошли побогаче. Ну и публика поприличней по улицам гуляла. Случалось видеть и кабаки для «чистой публики», где сидели мужчины в белых визитках и белых шляпах, а с ними дамы в маленьких кокетливых шляпках и кружевных перчатках. Играла музыка, все больше скрипки и арфы, звенела посуда.
Но ближе к порту все это благолепие опять начало нарушаться. Сначала был небольшой торговый район, сейчас пустынный и тихий, а уже за ним показался порт с целым лесом мачт, перекрещенных реями. А вскоре я увидел и первый красный фонарь над дверью, а возле дверей стояла дебелая пышногрудая девица в корсете, затягивающем ее белоснежные жиры до невозможных пропорций, а ее пышные ляжки выпирали из высоких то ли чулок, то ли сапог, кончавшихся у самого причинного места. Еще у нее была кокетливая шляпка в форме таблетки, с редкой и немного рваной вуалью, через которую масляно блестели пьяные поросячьи глазки.
– Морячок, ласки ищешь? – спросила она таким мелодичным голосом, словно кто-то поблизости сковородку ножом чистить пытался.
– Не ищу, девица, – отмахнулся Бейвер. – И уж если бы искал, то не твоей.
– А я тут не одна! – объявила она, ничуть не обидевшись. – Зайди в дом и выбирай.
– В другой раз, когда мозги совсем пропью.
– Мозги нам без надобности, даже стручок свой пропить можешь, кошелек не пропей, главное! – захохотала она над его словами, свистнула нам вслед пронзительно и тут же пристала к другому прохожему.
Так повторилось у следующего красного фонаря, и еще у одного, а потом Бейвер даже отвечать перестал на нахальные заигрывания портовых шлюх.
Трактир «Пьяная русалка» располагался у самых портовых ворот. Видимо, для вящего соответствия названию, кто-то сбил вывеску в виде кривобокой девки с рыбьим хвостом и уродливым лицом с двумя красными пятнами, изображавшими здоровый румянец на щеках, и теперь она жалко болталась над входом на одном хвосте, поскрипывая на слабом ветру. Дверь же была тяжелая, какую и иной пушкой не выбьешь сразу, случись такая нужда.
Бейвер толкнул ее, вошел, жестом приглашая меня идти за ним. И сразу за порогом мы наткнулись на невероятного размера детину в кожаной жилетке, при виде которого сразу вспомнились детские сказки про великанов-людоедов, что приходят по ночам с Ядовитых Пустошей. Этот зарос бородой до самых глаз, в руках была тяжелая, окованная железом дубинка, а сами руки, толстые, как бревна, покрыты татуировкой, в которой причудливо пересекались и сочетались голые девки, цепи, якоря, компасы и ножи с револьверами.
Смерив нас придирчивым взглядом, он ничего не сказал и сдал в сторону, освобождая проход.
Для того чтобы кабак в борделе был забит публикой, было еще рано. Вдоль дальней стены сидели распутные девы в откровенных нарядах, все больше некрасивые, с прыщами на открытых частях тела, а главная среди них, в короткой пышной юбке и чулках в сеточку, светила большим и плохо запудренным фонарем под глазом.
Сидели за дальним столиком два пьяных в дым морячка, бородатый здоровяк с бляхой какой-то городской гильдии пил пиво из огромной кружки у окна. Кроме них были еще люди за соседним столом. Четверо, двое и двое, сидевшие друг против друга.
С одной стороны стола главным из двоих был явно маленького роста старик с благообразным лицом и расчесанной седой бородкой. Виду он был опрятного, в белоснежной рубахе дорогого полотна под бархатным бордовым жилетом, на шее рядом с ладанкой Брата и Сестры висела цепь с символом духа ветра Маргала, покровителя лихих людей. Непростой старичок, если даже не скрывает принадлежность свою к цеху тех, чья жизнь заканчивается чаще плахой или виселицей. Хотя этот в годах преклонных, и похоже, что навещать городскую Площадь Правосудия он не собирается.
А вот спутник его там уже бывал. Рядом с пожилым сидел некто, которого сразу можно было определить как «ручную гориллу». Высокий, плечами шириной чуть ли не в стол урод с жутким костлявым лицом, на котором рот и нос прикрывала черная шелковая повязка, свисающая на манер занавески. Не надо иметь ум в степь шириной, чтобы понять, что скрывает сей занавес дело рук палача, лишившего гиганта носа и вырвавшего ему язык «с обозначением», когда еще и губы уродуются, чтобы не сомневался видящий. Хотя не здесь это случилось, где-то в княжествах. В Свободных городах не уродуют, тут или каторга, или казнь.
Напротив старика сидели еще двое. Невысокий, какой-то весь круглый и подвижный толстячок в полотняной куртке, с редкими волосами, прилипшими к вспотевшей лысине, с умными глазами и одновременно простоватым лицом, и смуглый худой человек со сломанным носом, выложивший на стул худые, но жилистые и мускулистые руки, да еще и с немалого размера кулаками.
– Пейро, – шепнул Бейвер, и я сразу понял, что говорит он именно об этом человеке, да и понять не сложно было – на предплечье виднелась татуировка, изображавшая скрещенные саблю и револьвер, знак почтенного цеха наемных конных рейтаров.
– Сядем пока, – подсказал мне спутник, и мы присели за стол, что через один от беседующих.
Пейро оглянулся, поприветствовал Хрипатого Бейвера еле заметным кивком, по мне же просто скользнул совсем нелюбопытным взглядом. Видать, то, что пришел я с его помощником, было рекомендацией достаточной.
Сели за стол, сразу же подскочил подавальщик, окинувший нас подозрительным взглядом.
– Чего изволите? – спросил.
– Вина молодого, – заявил Бейвер. – Не помои у вас?
– Обижаете! – картинно возмутился он. – Лучшее.
Наврал, собака. Вино было кислятиной и явно отдавало спиртом, которого туда подливали с целью повышения убойности пойла. А то так посетитель трезвым останется и на местных красавиц не соблазнится, благо этой соблазнительности в них было что в собаке бродячей.
Разговор за столом шел совсем негромко, даже нам слышно не было ничего. Говорили попеременно старик с бородкой и лысоватый пухлячок, часто и добродушно улыбавшийся.
– А кто пухлый? – спросил я Бейвера.
– Круглый Арио, главный приказчик у купца Зарама, что из Рисса, – с какой-то странной усмешкой сказал тот. – Хитрый человек, демона обманет, но со своими честен, слово что кинжал, прямое и крепкое. А вот если не свой ты, то за кошельком следи, как бы не полегчал случайно или вовсе не исчез.
Это хорошо. И что со своими честный, хорошо, и то, что он из Рисса. Может, и вправду я адресом не ошибся. Правда, одного я не понял – при чем тут главный вербовщик в армию барона Вергена и какой-то купеческий приказчик?
Распахнулась дверь, в бордель зашла еще одна компания. Пятеро. Одеты разномастно, на каждом золота – как на купеческой жене, но одежда потрепанная. Сапоги кавалерийские, с брякающими шпорами, шемахи прошитые золотом, стянутые сейчас на плечи, револьверы на ремнях, но не как у меня, спереди наискосок, для выхватывания в конном бою, а на бедре, для быстрой стрельбы.
Я перехватил настороженный взгляд Бейвера, направленный на вошедших. Да и Пейро скосил глаза, я отсюда это заметил.
– Неправильно что-то? – спросил я спутника.
– Не знаю. Всего ждать можно.
Действительно, глянув на вошедших, легко было поверить в то, что проблемы они устроить могут кому угодно. Старший из них, с маленькой гладкой бородкой и длинными волосами, собранными сзади в хвост, оглядел зал, затем улыбнулся белозубо, оглянулся на своих. А дальше все произошло очень быстро. Затянутые в перчатки руки всех пятерых разом упали на револьверы, и словно следуя их примеру, моя ладонь охватила гнутую рукоятку моего, скрытую пока от вошедших краем стола.
Краем глаза я увидел неловкое движение старика с бородой, которого вдруг начал отталкивать назад его телохранитель, выгнутую в локте руку Бейвера, его оскалившееся в злобной гримасе лицо, рывок Пейро, неожиданно плавное и быстрое движение толстячка Арио, все словно накрыло тягучей и звонкой тишиной, которая затем, как бомба, взорвалась мельтешением и грохотом.
Длинный ствол моего оружия уставился в грудь улыбчивому главарю нападавших и плюнул тяжелой пулей, вылетевшей из облака серого дыма. Одновременно с моим треснул выстрелом и его револьвер, но уже с опозданием, задирая ствол вверх, потому что ноги его хозяина начали подламываться. Хлобыстнуло сразу целой пачкой от противников, оставив в воздухе серый дымовой муар, затем те бросились в разные стороны, продолжая палить на бегу, а мы с Бейвером палили в них, уже из-за опрокидывавшегося стола, в который сразу глухо ударили пули.
И орали где-то в глубине зала девки, нырнул за стойку кабатчик, а громила с дубиной сидел у стены с дырой во лбу, из которой ручеек крови стекал по лицу, исчезая в бороде, и Безносый, в залитой на груди кровью куртке, стрелял из огромного револьвера, и затем я увидел Круглого Арио, тоже стреляющего из короткого револьвера, выбрасывающего хвосты огня с удивительной частотой, и Пейро, стоящего на колене над упавшим на пол оружием и зажимающего рукой рану в плече.
Противники тоже успели опрокинуть стол, сколоченный из толстенной доски, непробиваемой для мягкой свинцовой пули, и целый рой таких летел оттуда по всему залу.
Главарь нападавших лежал на боку со странно подвернутыми ногами, и я отметил, что живые так лежать не могут. Второй из их компании корчился у дверей, почти у самых ног убитого вышибалы, схватившись за живот. Все это мое сознание успело отметить за краткий миг, который мне потребовался для того, чтобы высунуться сбоку стола со вскинутым оружием. Чье-то злобно оскаленное лицо попало мне в прицел, и палец сам вдавил спуск, оттягивая назад и срывая в удар по капсюлю курок, и голова исчезла за столом, дернувшись и брызнув на стену фонтаном красного.
Кто-то дико заорал, но не от боли, а злобно, что-то приказывая, и вдруг из-за стола, за которым прятались двое живых бандитов, вылетела короткая и толстая стальная труба с дымящимся фитилем, и все разом нырнули в укрытия, а я даже рот открыл, ожидая взрыва. Но взрыва все не было, а вместо него раздался топот сапог по каменному полу, стук распахнувшейся двери и ругательство Круглого Арио.
Обманули, скоты! Перемахнув через стол, я бросился к двери, чуть не столкнувшись при этом с Хрипатым, но в проеме шарахнулся назад, и несколько пуль выбило пыль из каменного угла. А затем топот ног на улице слился с частой стрельбой по двери – кто-то прикрывал отход нападавших. А потом все стихло, и когда мы все же выбрались из дверей борделя, улица, освещенная лишь луной и светом красного фонаря над покосившейся русалкой, была пуста. И топот доносился откуда-то из путаницы переулков в стороне порта.
– Туда не суйся, – прохрипел Бейвер. – И ногу сломишь, и пулю поймаешь. Ушли они.
Следом высунулся из двери Круглый Арио, выглядевший на удивление спокойно и на ходу перезаряжавший свой револьвер, и позвал нас кивком за собой.
В зале висел запах крови и порохового дыма. Безносый телохранитель старика чуть не плавал в луже крови, лежа навзничь и раскинув руки. Пейро ругался и с помощью какой-то девки бинтовал себе руку полосой чистого полотна. Труженицы бордельные не пострадали, они тут ко всему привыкли, и едва началось, успели все за прилавком укрыться, благо он от пуль защита, и теперь выглядывали из-за него как куклы в уличном балагане.
Раненый бандит уже затих, и похоже, что без посторонней помощи, по крайней мере, каких-то других ран, кроме как дыра в животе, видно на нем не было. Убитого мной главаря нападавших быстро обшаривал подавальщик, а сидевший с ним рядом на корточках седой старик при моем появлении поднял глаза и уставился на меня.
– Быстрый ты, вольный, – сказал он. – Вилана Дятла завалил, чего покуда, сам видишь, никому не удавалось. Держи на память.
Откинув полу плаща, он сдернул с пояса малую то ли кобуру, то ли сумку и бросил ее мне. Поймав на лету, я ощутил тяжесть предмета.
– Потом посмотришь, – сказал старик. – Про эту двустволку все знали, Вилан ее с Орга-Скотореза снял, когда пристрелил того в «Гнилой груше». Теперь ты носи.
Я кивнул, забросил маленькую кобуру в карман жилета, а заодно жестом затребовал у подавальщика револьвер убитого с поясом-патронташем. Дорогой ствол сразу видно, да и десятка три патронов не помешают, а что трофей, то трофей, не проныре же этому оставлять. Ему вообще оставлять ничего не надо, а то он еще и нож убитого норовит прибрать. Тут дело не в жадности, а в том, что ему не положено.
Старик лишь кивнул согласно, затем сказал:
– А теперь уходим, сейчас стража набежит!
Действительно, откуда-то с улицы, пока еще издалека, доносились трели свистков городской стражи. Оставаться тут точно не стоит, если нет желания объяснять ей свое поведение. И не факт, что добровольно, дознаватели могут в помощь и палача позвать, если что им не понравится. А палачи в Рюгеле, говорят, не хуже, чем в других местах.
Старик не побежал, а пошел быстрым шагом, ведя нас за собой за прилавок, оттуда на кухню. Я пошел замыкающим, по пути скосив глаза на бомбу-пустышку. Хитрованы какие нам встретились, с таким трюком не только сбежать, но ведь и нас пострелять могли. При виде бомбы все прячутся, кроме тех, кто точно знает, что она не взорвется, большая фора получается. Да и самому фокус запомнить следует.
Из кухни мы попали в какую-то темную кладовку, потом поднимались куда-то по крутой и темной лестнице, затем оказались на крыше, а с нее мостками перебрались на соседнюю. Снова дверь, лестница, какой-то подвал, узкий переулок, по которому прошли не больше ста шагов и свернули снова в дверь, оказавшись в темном лабазе. Виляние между полками с ящиками, дверь, тусклый свет, какие-то люди, играющие в кости за столом, в комнате настолько прокуренной, что глаза заслезились, и которые старательно не обратили на нас внимания. Дверь, вонючий и грязный сортир, еще дверь, зал другого трактира. Там старик остановился, сказал, обращаясь к Круглому Арио:
– Не знаю, кто именно Вилана Дятла по наши жизни прислал, но договор буду чтить. Жду послезавтра на винном дворе, что после двадцатого верстового столба справа будет.

6

Из портового района шли молча, лишь Пейро иногда злобно ругался сквозь зубы, придерживая раненую руку. Арио подшучивал над ним, Бейвер молчал, ну и я тоже рта не раскрывал.
– Ты, вольный, наниматься ведь пришел? – спросил меня Арио.
– А я думал, что он нанимает, – сказал я в ответ, указав на Пейро.
– Нанимает он, верно, но думаю, что тебе он тоже не откажет. Да и нам с тобой по пути пока, до самого места, где войско собирают.
– Я думал, что ты торгуешь, – подколол я его.
– Торгую, верно, – улыбнулся он. – Важно ведь что… не то, что делаешь, а с кем ты это делаешь, верно? Вот с Диким Бароном и торгую.
Диким Бароном после Северной войны Вергена звать начали. И говорят, что такого имени он вовсе не стеснялся, а даже им гордился и приказал вышить золотом на личном знамени. Знамени с оскаленной волчьей головой – родовым своим гербом, столь удачно демонстрирующим его природу. А заодно и давшим название кавалерийскому полку.
– Так все же торгуешь или в войско нанимаешь? – уточнил я, потому как больше всего в серьезных делах не люблю увертки и недомолвки.
– Пейро, скажи ему, не молчи, – засмеялся Арио, обернувшись к вербовщику.
– Распишешься в контракте и считай, что ты нанят, – буркнул тот. – А если нанят, то Арио слушай, он тут не просто так.
Дважды мы прошли мимо патрулей городской стражи – увальней в синих мундирах с нечищеными револьверами на поясе, и один раз укрылись в тени арки, увидев шагающий по брусчатке патруль ландскнехтов. А затем дошли куда надо, до странноприимного двора «Битый гусь», что расположился всего лишь в квартале от моей гостиницы. Трактир был еще открыт, и там мы с Бейвером за столик и сели. Хрипатый принес откуда-то сшивку гербовых листов, на каждом из которых был отпечатан текст контракта, дал мне расписаться, после чего заказал вина:
– Это уже по обычаю. Ты нанялся в рейтарский полк «Волчья Голова» самого Дикого Барона, и кружка эта тебе наливается от имени полка в знак приветствия. Удачи тебе, да будет тверда рука, крепок ум и не переводится золото в кармане. Если же ты полк обманешь, то удивишься, каким печальным образом закончится твой жизненный путь.
Мы выпили. Затем Хрипатый сказал:
– Я дам тебе аванс за две недели, остальное получишь в лагере. Но и аванс дам перед самым выездом, не сейчас.
– Велика ли плата?
– Рейтар получает десять золотых в месяц. Специалист – двадцать. Десятник – двадцать пять. Взводный – сорок. Сотник – сто. Дальше думать смысла нет, все равно ты нарвешься на пулю или саблю раньше, чем станешь даже сотником.
– Понятно, не так плохо, – пожал я плечами.
– На войне армия кормится сама, – усмехнулся он. – Там уже не зевай, сможешь и богатым человеком на покой уйти. Но только на веревке не повисни, Дикий Барон грабежей не любит.
– А мне казалось…
– Он любит реквизиции, – прервал меня Хрипатый. – Которые делаются организованно и по плану. А ты из них будешь получать свои золотые. Каждый месяц. И даже премии, если тебя решат наградить.
Тут он ничего нового не сказал. Не кто иной, как Дикий Барон, сказал, что «война должна кормить войну, или это глупое занятие для практичного правителя».
С Бейвером мы засиделись. Он болтал, я молчал, но ему и не надо было, чтобы я отвечал. Вино на постоялом дворе было хорошим, куда лучше, чем в «Пьяной русалке», да и настроение было такое – словно почувствовал, как в течение попал. В то самое, которое понесет меня туда, куда мне и нужно. Затем, к моему удивлению, пришел к нам Пейро, уже со свежей повязкой на плече, с рукой на перевязи.
– Коновал быстро справился, но все расковырял, – сказал он, морщась. – Так что обезболивающего мне нужно, чтобы уснуть хорошо.
И заказал бутылку виноградной водки, предложив и нам. Хрипатый сразу согласился, а я отказался. Не хочу. Встал да и распрощался.
Вернувшись к себе в комнату, не сразу спать завалился, а решил разобраться с тем, что взял сегодня с Вилана Дятла.
Револьвер был хорош – со стволом в пядь длиной, не больше, с удобной рукояткой, обтянутой на клей акульей кожей, и самое главное – с удивительно тонкими стенками ствола. Редкая работа, мало того, что весу в нем меньше, так и живут такие стволы дольше. Утрачено искусство выплавки стали такого качества, говорят. А если попадается подобное оружие, то всегда из стали старой, непонятно где найденной и как до наших дней дожившей. Такое оружие на вес золота, мало кто позволить его себе может. Если же из новой стали ствол сделать такой толщины, то его на первом десятке выстрелов раздует.
Стволы делают теперь толстыми, чаще гранеными. Но толщину бесконечно тоже не будешь увеличивать, вес хорошо умеренный иметь, поэтому стараются навеску пороха ограничивать. У винтовок старых, говорят, прямой выстрел был в два раза дальше, чем у нынешних. А теперь, если рота залпами стреляет на версту, например, то стрелки стволы чуть не в небо задирают.
Ходят слухи, что вроде в городе Рюгеле получили первую плавку какой-то новой оружейной стали, тут железное дело лучше всех поставлено, да только никто ее пока не видел. И слухи уже лет пять как ходят, да все так слухами и остаются. Врут, наверное.
Почистив тщательно, я пристроил револьвер Дятла себе на бедро. Второй не помешает никак, в драке перезаряжать некогда, а у меня только кавалерийский длинный. Так у меня шесть выстрелов было, а теперь двенадцать будет. Попробовал, как он из твердой кожаной кобуры выскакивает, и остался доволен. Давно себе второй хотел купить, да все лишних денег не было. Да и быстрей в пешей схватке такой, короткий, чем мой боевой. Всему свое место и время.
Затем очередь дошла до маленькой кобуры-сумочки, какую на пояс привесь, и ее незаметно будет. Откинул клапан и вытряхнул на ладонь крошечный двуствольный пистолетик со скрытыми курками. И было к нему в сумочке в запасе шесть небольших патронов «дамского» калибра.
Такие мне видеть приходилось, их всякие разные люди любили иметь на самый крайний случай. Не приходилось видеть разве что вариант со складной ручкой, такой как этот. И чем он меня особенно удивил, так тем, что спустить курки можно было даже не раскладывая оружия, а прямо так, скрыв его в кулаке, например. Нет, понятное дело, что из него и разложенного за десять шагов в кочан капусты не попадешь, а уж так, из ладони, так и вообще, но, с другой стороны, можно выстрелить совсем сюрпризом для врага. А это тоже многого стоит.
– Хорошая игрушка, великой подлости, – пробормотал я себе под нос и убрал покуда сумочку в вещевой мешок.
Надо потом подумать будет, куда его лучше пристроить. Но пригодиться он точно может, как последний шанс. Для чего и сделан, собственно говоря.
Нож Дятла оказался тоже отличным, из «старой стали», стоил немало, видать. Крепкий клинок в пядь, удобная рукоятка, ложащаяся в ладонь как влитая, хорошая заточка. Что еще от ножа надо? Не бедствовал, видать, бандит с большой дороги Вилан Дятел, а может, и сам все это с трупов снял. Как маленький пистолет.
Убрал все на свои места да и спать лег. Без снов. И засыпая, знал, что меня ждет. Месть. А какая она будет, только Брат с Сестрой ведают.

7

Пейро, оставшемуся в городе, удалось набрать около двадцати человек, которых он и отправил дальше, к месту сбора. В поход мы двинулись не просто так, а в охране каравана из нескольких фургонов, правили которыми как на подбор крепкие и хорошо вооруженные ездовые. И товар в фургонах был им под стать – на старой винодельне, где назначил Круглому Арио встречу старик из борделя, в фургоны закинули десятки длинных ящиков с винтовками, порох в облитых парафином деревянных бочонках, гильзы в мешках.
Дорога шла вдоль берега, прижатая к нему невысокими пологими холмами, постепенно, по мере удаления от воды, становящимися все выше и круче и через несколько верст превращающимися в настоящие горы, скалистые и местами поросшие лесом. Ветер нес с недалекого моря запах водорослей и соли, а временами, когда дорога приближалась к линии прибоя, слышался и его шум. Слева и справа от дороги тянулась неширокая, но густая полоса зелени, состоящая в основном из колючей акации. Чирикали птицы, поскрипывали колеса фургонов, мерно топали копыта коней.
Дорога была оживленной. С окрестных виноградников, расположенных по склонам, катили телеги, шли крестьяне, попадались встречные караваны – по этой дороге везли великое множество грузов, потому что она нанизывала на себя все Свободные города, и из нее выходили ответвления других трактов, ведущих на север, в княжества.
Тракт пересекало множество мелких речушек, текущих со стороны гор к морю, и тогда копыта коней топали по толстым доскам мостовых настилов, а караванщик отдавал монетки мостовой пошлины на дорожных заставах, в этих местах частых и вполне придирчивых.
– А не прижмут нас с этой контрабандой? – спросил я у Арио, ехавшего рядом верхом.
Арио сам караван и возглавлял, равно как и весь отряд. Хоть и приказчиком именуется, а кто главный, сразу видно. Что он говорил – то было законом, даром что он посмеивался через слово, и даже голоса ни разу не повысил. Ну и мне ответил вежливо:
– А это не контрабанда. Поэтому ландскнехты, случись их встретить, нас не заметят.
– Община Рюгеля просто не хочет напрямую продавать? – догадался я. – Но продавать все же хочет?
– Верно, – кивнул Арио. – До границы Валаша им рукой подать, войны между ними нет. Но поддерживают они нас, так что сам видишь. Они берут чуть не половину цены за винтовки, а Валашу, который у них тоже покупал, задрали цену вдвое.
– А старичок?
– Без этого старичка в Рюгеле даже яблоко на базаре украсть нельзя. Надо с этим яблоком пойти к нему и обязательно дать ему откусить, если не хочешь случайно оказаться повешенным на собственных кишках.
– Понятно. И если попадемся как-то, то ответственность на главном преступнике города?
– Именно так. Старичка зовут Морт Удавка, и если бы он не был время от времени нужен, городской палач давно бы взрезал ему живот и намотал кишки на ворот, а потом зажарил прямо у него на глазах.
Несмотря на свой мирный вид и то, что больше всего Арио напоминал именно приказчика, в седле он сидел ровно и вооружен был серьезно. За спиной у него разместился короткий карабин рюгельской, как и мой, работы, на седле висел длинный, так называемый «рейтарский» револьвер, тяжелый, со стволом в две пяди и специальным откидным упором, дававшим при стрельбе с одной руки дополнительную опору для предплечья. А на боку у него был второй револьвер, обычный.
Пошел такой обычай вооружаться от наемных конных стрелков, называемых рейтарами. В отличие от вольных и горцев, обстреливающих вражеский строй из карабинов с удаления, а потом атакующих сперва револьвером, а затем и клинками, рейтары и начинали с револьвера, но именно своего, мощного и дальнобойного, с расстояния поменьше, но и огонь от них шел гуще, затвор дергать не надо. И расстреляв все патроны, атаковали, причем подчас не клинками, а вторым револьвером, а у некоторых их было не по одному и по два, а по три. Сабли же свои они, как и мы, возили притороченными к седлам, потому что иначе как в конном бою ими не пользовались. А у Арио сабли и вовсе не было.
Такая тактика была хороша всем, кроме того, что спешившийся рейтар сразу начинал проигрывать обычному пехотинцу с винтовкой. Поэтому многие из них обзаводились еще и карабинами, подражая вольным и горцам, но это уже не было правилом. И стрелять так, как мы из него, с седла, они не умели, хотя револьверной пальбе могли сами кого хочешь поучить.
– Далеко до сбора идти нам?
– Только сейчас спрашиваешь? – вроде как удивился Круглый. – Тебе не все равно?
– Все равно, если честно, – кивнул я. – Где всей дороги конец, я и так знаю, а где остановки по пути… какая разница?
– Это хорошо, – кивнул он, секунду о чем-то подумав. – Такие люди нам особенно нужны будут.
– Какие?
– У кого к валашскому князю личное. И кому этого доказывать не надо.
– В смысле?
Вообще-то я понял, что он имеет в виду, но хотел, чтобы Круглый Арио сказал это вслух. Не всегда следует догадливость проявлять.
– Ты – вольный, – спокойно сказал он. – Все уже знают, что случилось с вашим народом. Каждый уцелевший из вас теперь на вес золота. Ну да ладно, об этом мы позже поговорим, после того, как доберемся до места.
– А все-таки далеко?
– Дней десять пути, – ответил он уклончиво. – Мимо не проедем, не беспокойся.

8

Дорога тянулась и тянулась, шли дни, перемежавшиеся ночами, когда обоз останавливался за небольшую мзду на ночевку на общинных землях деревень и малых городов. Тянулись слева бесконечные холмы, море то появлялось справа, то снова исчезало. Поля сменялись лесами, а леса садами и виноградниками, проходили мы через дорожные заставы, пересекали границы земель. Мосты переводили наш обоз через ущелья, лишь в некоторых из которых, ввиду сухого времени года, можно было увидеть мелкие быстрые речушки, несущиеся к морю.
Кузнец в основном шел шагом, наслаждаясь спокойной жизнью, отфыркиваясь и отмахиваясь хвостом от назойливых мух, иногда я сам спешивался и вел коня в поводу, когда обоз замедлялся. Жара делала всех молчаливыми, хотелось все время пить, и всем мечталось о спокойном сне где-нибудь в тени.
Я присматривался к попутчикам, находя в них самых обычных ловцов удачи. Из двух десятков человек, подписавших контракт с Пейро, полтора десятка успели послужить в самых разных вольных ротах, наемного солдата было легко и просто опознать в каждом из них. Жизнь ландскнехта чаще всего коротка и бесшабашна, и люди, умудрившиеся пережить очередную войну, каких случалось много, становились словно существами особой породы, привыкая не бояться ни богов, ни демонов и жить сегодняшним днем. Голова и руки-ноги на месте, в кармане звенит серебро – о чем еще мечтать?
Были и новички, решившие попытать счастья на поприще обмена своей и чужой крови на то самое полновесное серебро. Но совсем неопытных было среди них всего двое, остальные решили вверить себя изменчивой удаче ландскнехта после того, как послужили в армиях разных княжеств и умудрились или дезертировать из них, или даже выйти в отставку. Отставник, правда, был всего один, остальные – дезертиры, кандидаты на петлю, случись им оказаться в родных краях и быть опознанными властями.
Быть дезертиром из армии у ландскнехтов позорным не считалось. Солдатская служба мало того, что тяжела, но в большинстве случаев на нее еще и призваны насильно, и отношение к солдату такое, какое и к каторжникам не везде себе позволяют. Особенно армии малых северных княжеств этим знамениты. Ну и гибнут солдаты часто, потому что для их князей подчас единственный источник дохода послать свое воинство на чужую войну в обмен на немалую сумму в золоте. Золото остается у князя, а его солдаты остаются на полях сражений, чаще всего даже не погребенными, а просто поживой стервятников и червей. Кому они нужны, чужаки, чтобы посмертно о них заботиться.
А вот дезертирство из вольных рот у ландскнехтов не прощается. Если нет у тебя на руках «выходной грамоты», в которой сказано, что служил ты в такой-то роте и отпущен сейчас, завершив с ней все расчеты, и нет к тебе претензий, – ты здорово рискуешь, пытаясь поступить на службу в другой отряд. Мир наемников тесен, многие из них знают многих, и если опознают, то самое лучшее, что может тебя ожидать, – быть выгнанным на дорогу избитым и голым, и с таким количеством имущества, с каким ты появился на свет из утробы матери. Если же за тобой числятся еще какие-то грехи кроме дезертирства, то до ближайшего дерева тащить недолго. Петля захлестнет шею и тебя подтянут высоко и быстро, оставив хрипеть и дергать ногами в мокрых штанах.
Среди набранных людей были и конные, ехавшие следом за фургонами, и пешие, которые то шли пешком, то катили на задках телег, свесив ноги. Конных было всего шестеро, если не считать меня, и были кавалеристы в этом почтенном цеху «белой костью». Если рядовой рейтар получал за службу десять золотых в месяц, то пехотинец редко когда мог рассчитывать больше чем на пять. Десять платили еще разве что канонирам в батареях, да и то все больше наводчикам, остальной орудийной прислуге деньги капали как пехоте. Один такой канонир, сорокалетний мужик с усами, переходящими в бакенбарды, и с руками, черными от въевшегося в них пороха и масла, дезертировавший из армии княжества Бюле, сидел как раз на телеге, что ехала рядом, и видно было, с каким почтением к нему относились остальные.
Через пять дней обоз вошел в земли славного города Римм, где к нему присоединился десяток конных и почти двадцать пеших ландскнехтов, а заодно еще пяток фургонов – достижение риммского вербовщика. Обоз уже и на обоз не был похож, а скорее напоминал отряд на марше, так много вооруженных людей шли рядом с телегами или ехали верхом.
В следующем городе, Улле, еще полтора десятка человек примкнули к нам, а заодно упряжка лошадей притащила новенькую, только из мастерской, полевую пушку. В Улле производством таких не меньше десятка домов занималось, во все княжества продавали.
Мало-помалу обоз приближался к последней цели своего путешествия, марке Ирбе, в замке правителя которой, маркграфа Борхе Дурного, квартировал в настоящее время барон Верген, снова поднявший знамя найма лихих людей по всем землям. Дикий да Дурной, те еще два друга, бычий хрен да подпруга. Они еще друг другу родственниками приходятся, Дурной Дикому двоюродный дядя, что ли.
Улльская пограничная застава, расположившееся перед мостом добротное каменное укрепление, была укомплектована добрым взводом ландскнехтов в оливковой форме улльского пехотного полка, а вот за мостом, повисшим над глубоким оврагом с текущим по его дну маленьким ручейком, в не менее солидном укреплении, виднелись солдаты в серых мундирах, черных кожаных касках с козырьком и небольшим назатыльником, и с черными же витыми шнурами на плече – ландскнехты из «Могильных Воронов», полка, который Верген, невероятно обогатившийся на последних войнах, уже не распускал никогда, равно как и рейтарский полк «Волчья Голова». И которые, по факту, заменили собой Дикому его собственное войско, заодно сев на шею марке. К добру ли или худу для Борхе Дурного – не скажу.
Проверяли и досматривали на въезде внимательно, из обозных никто не протестовал. Затем, когда обоз с примкнувшей к нему кавалькадой всадников готов был тронуться с места, Арио Круглый громко объявил, привстав на стременах:
– Идем по землям дружественным, давшим приют войску! Все слышали, оглоеды? Если кто будет замечен в грабеже или насилии над бабами – будет размышлять над своим поведением на виселице. Если же случится смертоубийство местного – казнь придумает барон Верген. А придумывать их он умеет. Все поняли? Не слышу?
– Все! Все! – загомонили ландскнехты.
– Ну-ну, я предупредил, – кивнул Арио, опускаясь в седло, и скомандовал: – Марш!
Ирбенская марка была невелика, путь до ее столицы – городка Ирбе, раскинувшегося неподалеку от замка Дурного маркграфа, занял всего лишь чуть больше суток. Зато было видно, что земля сия не бедствует. Перекрывая нижнее течение большой реки Сильной, выходящей в лиман, марка контролировала всю речную торговлю между Союзом городов и сразу несколькими северными княжествами, включая и Рисское. Заодно в широком и соленом лимане стояло множество солеварен, дававших Дурному маркграфу немалый доход.
И самое главное – на востоке марки раскинулась великая Угольная Яма, огромный карьер, откуда бесчисленные рабы и каторжники поднимали наверх целые горы угля. Разного угля. Иной покупали металлурги из Союза городов, иной шел на отопление и паровики. Сам этот уголь обходился Дурному Маркграфу так дешево, что он даже не смог избежать соблазна запретить в своей марке топить печи дровами в целях сбережения лесов и обязал всех покупать уголь, на который у него была монополия, естественно, с чего тоже завернул себе в мошну еще один ручеек серебра. При таких ценах даже бедные люди могли себе позволить корзину-другую, а Борхе и их медякам рад был.
Все это между делом рассказал ехавший рядом Круглый, который в последние дни начал уделять мне заметно больше внимания, чем всем остальным.
Ближе к вечеру второго дня пути из-за леса, скрывавшего поворот дороги, показались могучие каменные стены фортов Ирбе. Город раскинулся на берегу реки, на совершенно плоской равнине, рассеченной целой сетью оросительных каналов. Каждый квадратный аршин земли был засажен и засеян, чего здесь только не росло. И апельсиновые рощи, и оливковые, и бесконечные поля кукурузы, уходящие к дальним холмам, и бахчи, и все, что только еще можно придумать.
Людей в полях особенно не было видно, полуденная жара всех разогнала на отдых до вечера, лишь изредка попадались сторожа с колотушками, гоняющие птиц, сидящие под навесами, чаще всего старики или дети. Мы спешились и вели лошадей в поводу, вроде как вываживали, хотя кони толком и не вспотели за дорогу в таком неспешном темпе.
Город все приближался, вскоре видны стали не только серые громады фортов, образующих систему его обороны, но и дома за ними, а между домами – люди.
Рядом с городом, на невысоком холме, сбился грудой могучих камней замок маркграфа – настоящий артиллерийский форт, окруженный еще и широким каналом-рвом. На такой глянешь и сразу поймешь, что правитель здешних мест не бедствует. Над ним уныло повисло на высоком шпиле красно-черное полотнище местного флага, который ввиду безветрия сейчас было не разглядеть.
– Серьезная крепость, – сказал я с уважением.
– Серьезная, – подтвердил Круглый. – Лет десять назад большую осаду играючи выдержала. Про Угольную войну ты слышал ведь?
Слышал, кто же про нее не слышал? Два соседних княжества, зацепившись за какой-то сомнительный пункт старинного договора, нашли легальный, на их взгляд, предлог прибрать к рукам богатства Ирбенской марки. И вторглись с двух сторон немалыми силами в ее пределы, несколько тысяч пеших и конных при немалом количестве пушек. И даже притащили с собой осадный обоз.
Осадив Ирбе и замок, они простояли под его стенами почти шесть месяцев, не в силах превозмочь их укрепления. А осадной артиллерии удачно противостояли тяжелые крепостные пушки, которые не давали жить осаждавшим. В результате вместо молниеносной войны напавшие теряли силы в бесплодной осаде, после чего были выбиты за пределы территории армией ландскнехтов Дикого Барона, пришедшего на помощь богатому родичу. Да похоже, что с тех пор взявшего на себя власть в этих краях.
– А что вообще Дикий Барон себя верховным правителем марки не объявил тогда? – спросил я Круглого. – Они ведь и родичи вроде, так что даже наследственность какая-то наблюдается, да и сам Верген избытком доброты не знатен. Как так?
– Правильно мыслишь, но… не совсем, – ухмыльнулся Арио. – Тут ведь какое дело: Дикий Барон силен и знаменит не только своим войском, но и разветвленной родней, дающей, если надо, его войску зимние квартиры, например. А когда требуется, ссужающей и золотом, и провиантом, потому что за Вергеном долги не задерживаются, расплачивается сторицей с очередной войны. А если он своего родственника с престола столкнет, а не приведи Брат с Сестрой, еще и погубит, то… Надо продолжать?
– Не надо, думаю, – покачал я головой. – Тогда он рано или поздно окажется на враждебной земле, и негде будет найти приюта.
– Верно мыслишь. Поэтому ему удобней маркграфа было в полную зависимость поставить, но сохранить ему и престол, и привилегии, и доход, лишив только собственного войска.
– А что Дурной?
– Дурной понимает, как ложится пасьянс его жизни. И пока есть возможность каждый день пить из золота, есть на серебре, щупать самых красивых девок и выезжать на охоту, он счастлив. Хотя при этом не дурак, серебра умеет добыть из голой скалы, как даже южане-ростовщики не умеют. Прибыль видит в таких местах, где те проходят мимо, не поведя носом.
– Нужны друг другу, получается?
– Верно, так и получается. Вон, смотри, где полки стоят, туда и идем.
Действительно, по мере того, как дорога на изрядном расстоянии огибала маркграфский замок, нам открывался вид на длинный деревянный забор, над которым возвышались по углам караульные вышки, а по пыльной дороге, окружавшей периметр, ехал шагом кавалерийский патруль.
Затем мы увидели виселицу, с которой свисали три голых по пояс исклеванных трупа, возле которых суетились и дрались черные вороны. На нас пахнуло тленом и смертью.
– Кто-то не понял предупреждения, – сказал громко Арио. – Все из новых, даже портки у всех разные. Барон Верген сам шутить не любит и чужих шуток не понимает.
Никто не удивился, разве что некоторые покосились равнодушно. В наемных полках иных наказаний, кроме штрафа и «горбатой невесты», как принято называть виселицы, и нет больше. За мелкие провинности жалованья лишат, а за крупные, вроде невыполнения приказа, только «свадьба с горбатой».
Затем были ворота со шлагбаумом, крашенные в черную и белую косую полоску, такая же караулка возле них, откуда вышел важный десятник с черным прямым шнуром на плече, который принял от Круглого Арио какую-то сложенную бумагу, откозырял и жестом приказал обозу заезжать внутрь.
Полосатое бревно шлагбаума задралось вверх, снова затопали копыта и заскрипели колеса, и наша колонна въехала на территорию пункта своего назначения. Телеги обоза сразу свернули налево, к длинным сараям, вытянувшимся вдоль ограды, а новых ландскнехтов Арио повел прямо, к большому плацу, раскинувшемуся в середине обширного войскового городка.
Городок войсковой был похож на иные подобные если не как две капли воды, то все равно очень сильно. Длинные каменные казармы, крытые камышом, конюшни, гимнастический городок – все это было для постоянного личного состава полков «Волчья Голова» и «Могильные Вороны». Вторую же часть городка занимали сооружения попроще, временные, где из плетней, землей набитых, а где и сколоченные из досок, для вновь нанимаемого пополнения. Тут и вместо конюшен были крытые коновязи, и вместо добротных коек через открытые двери были видны сколоченные нары с тюфяками. Да, в общем, и понятно.
Артиллерийский парк расположился в самом дальнем от входа краю городка, огороженный, с охраной на воротах. Отсюда были видны выстроенные в ряд орудия и бомбометы, стоящие под навесами и закрытые серой парусиной. Вдоль их ряда прохаживался часовой с винтовкой с примкнутым штыком.
Солдаты в разных частях городка тоже отличались, и в то же время были неуловимо схожи между собой. Полки Дикого Барона носили одинаковые серые мундиры с черными сапогами у кавалеристов или черными ботинками с серыми гетрами у пехотинцев, и черными же были как ремни с портупеями, так и каски из толстой кожи с лакированными козырьками и матерчатыми назатыльниками у кавалеристов, пехотинцы носили кепи. Вместо кокард у них были изображения сидящего на обелиске ворона или оскаленной волчьей головы в профиль, в зависимости от полка.
Новые люди, заполнившие вторую половину лагеря, были одеты кто во что. Кто в мундирах самых разных полков, кто просто в гражданском платье, а кто в дикой смести того и другого. Но и тех и других роднило одно – общий для всех тип бывалых людей, бойцов, повидавших и жизнь, и ее обратную сторону, то есть смерть. А у ландскнехтов к тому возможностей больше, чем у кого иного.
Дальше пошла суета приема пополнения, размещения его в «карантинной» казарме, из которой уже пойдет распределение дальше, по ротам, по умениям и званиям каждого. Кавалеристы устраивали коней у коновязи, согласно указаниям дневального, расседлывали, накрывая попонами, затем, подхватив мешки с вещами и оружие, шли в казарму обживаться.
Мне достались кое-как сколоченные, но крепкие нары с ящиком для вещей под ними, и ружейная пирамида напротив – вот и все полагающееся пока жизненное пространство. Было шумно, топотно, лязгало железо, кто-то болтал, кто-то смеялся, в общем, заселялись.
Я выдвинул ящик из-под койки, быстро уложил в нем свое скудное имущество, затем пристроил карабин в пирамиду, а патронташ к нему повесил над ней на крючок, вбитый в стену.
– Эй, пополнение! – зычно гаркнул рослый усатый взводный в сером мундире, зашедший в казарму. – Вас на довольствие сегодня не ставили, так что пожрать можете сами, в кантине в полку или даже в городе. Но для тех, кто в город соберется, предупреждение – вести себя тихо, горожан не задевать, драться только между собой, без смертоубийства и увечий. Или пусть готовится к «свадьбе с горбатой». Завтра начнем распределять по ротам. А пока назначаю дежурного и дневальных, и если кто слово вякнет – получит в зубы. Служба уже началась!
Ну, это тоже трюк известный, с довольствием. Птичка по зернышку клюет, а сыта бывает, так же и интендант. На роту еду зажал сегодня, тут наэкономил, там еще чуть-чуть, и глядишь, встретит старость в хорошем домике с садом на берегу моря, в саду будут гулять павлины, а юные рабыни наливать вино в хрустальный бокал. Никто не возмутился, потому что другого и не ожидал. Интендантом быть и ничего не украсть – это как в бордель сходить и там молитвенник почитать.
Насчет «зубов» взводный тоже погорячился. Точнее, выпендрился. В ландскнехтских полках дать в зубы командир может разве что за совсем большое нарушение, на которое и товарищи косо смотрят. Мальчиков для битья в вольных ротах нет, можно и самому в обратную получить. Не зря же, как я сказал, тут всего две кары, после первой в обратку не дашь, а после второй и вообще все ставки со стола убраны.
А вообще кантина так кантина, деньги есть пока, а можно и в город сходить будет. Разве что сперва коня надо обиходить да себя помыть, а то по запаху так и не отличишь уже, где Кузнец, а где его всадник.
Вышел к коновязи, где уже собралось немало кавалеристов, занимавшихся своими лошадьми, обиходил Кузнеца по всему списку того, что может сделать благодарный всадник для верного коня. Возился с ним неторопливо, разговаривая и напевая, и не обратил внимания, как ко мне подошел и остановился за спиной среднего роса мужик с загорелым лицом, бритой головой и лихими кавалерийскими усами. Одет он был не в форму, а так, как любят одеваться всякие лихие люди непонятной профессии – в жилет с карманами-подсумками, дорогую рубаху с закатанными рукавами под ним, в бриджи с кожей на коленях и дорогие рыжие кавалерийские сапоги без шпор. На бедре и на груди наискосок в кобурах покоились два револьвера с рукоятками из дорогой кости.
Руки он сложил на животе, зацепив большими пальцами за широкий ремень, и я обратил внимание на причудливую татуировку на тыльной стороне правой – изогнутый кинжал, который несет в когтях раскинувшая крылья сова. Не видал таких покуда.
– Мир тебе, – вежливо поздоровался он и затем спросил: – Не ты ли взводным Арвином будешь?
– И тебе мир, – кивнул я. – Я и буду Арвин.
– Круглый Арио с тобой в кантине поговорить хочет. Как с конем закончишь, так и подходи.
Просьбой это не было, разумеется, так что мне осталось лишь пообещать прибыть, как только переоденусь, с конем я уже закончил на самом деле. Усатый кивнул, затем сказал:
– Меня здесь как Ави Злого знают. Или просто Злого. В кантине спросишь, тебя проведут.
Развернулся и пошел, твердо ступая чуть кривоватыми ногами. Серьезный мужик, таких сразу чуешь. Впрочем, если он у Арио на подхвате, то с ним все понятно, тот других и не должен возле себя держать. Интересно только, что ему от меня понадобилось.
Длинный умывальник с рычажками-клапанами стоял за казармой, и многие там не только умывались, но и, раздевшись догола, поливали себя из ведер. Место тут сугубо мужское, стесняться некого, женщин в воинские городки не пускают. В общем, тут я помылся нагревшейся под дневным солнцем водой, которая стала такой теплой, что даже освежиться толком не удалось.
Гарнизонная кантина занимала отдельное здание неподалеку от главного входа в городок, здание, больше похожее на гигантский сарай с каменными стенами. Камышовая крыша лежала на мощных деревянных стропилах и сейчас терялась в темноте – не слишком многочисленные лампы свисали низко, освещая только столы. Дальний конец большого помещения был отгорожен, и оттуда несло запахами кухни.
Зал же был уставлен длинными столами, возле которых стояли такие же длинные лавки. Так всегда делают в тех местах, где драки часты и не хочется, чтобы при этом мебель ломали. Что стол такой, что лавку – с места не сдвинешь, не говоря уже про то, чтобы сломать.
Но вообще в таких местах буйства особого не бывает, разве что обычные драки от избытка удали и лихости, какие командирами даже поощряются, на лучших бойцов ставки делают. Кантины обычно принадлежат тем, кто нанял всю эту свирепую армию, таким образом наниматели понемногу возвращают себе заработки своих наемников, да еще подчас затаскивают тех в зависимость, наливая в долг и устраивая игры в карты и кости. Ну а раз хозяин этой кантины сам Дикий Барон, пробовать на зуб прочность правил, установленных им лично, охотников быть не должно.
Было людно, шумно. Несколько компаний сгрудились в дальнем от входа конце зала, слышался гомон, звон кружек, время от времени перемежаемые хохотом. Были среди них и те, с кем я шел из Рюгеля, были и новые лица, те, наверное, что дожидались обоз в Римме.
Подавальщиками в кантине были шустрые подростки, носившиеся с целыми гроздьями кружек между столами, собирая медяки и серебряки и шустро отсчитывая сдачу из висевших на поясах кожаных кошелей или записывая имена тех, кто пьет в долг. Неграмотных на такую работу не брали.
Женщин не было, таков устав и таковы правила. Хочешь женского общества – иди в город, ворота открыты, а тут – никак. Оно и правильно, а то как потащат дев распутных прямо по казармам, так и всей службе конец.
Меня увидели, кто-то из ландскнехтов замахал рукой, только я так и не разглядел в полумраке, кто именно. Но я остановил пробегавшего мимо подавальщика и спросил:
– Мне бы Ави Злого найти. Проведешь?
– Не могу провести, хозяин по шее даст, – замотал тот головой, – но Злой вон там сидит, за левой дверкой.
Действительно, в дальнем углу зала несколько маленьких загончиков было огорожено от остального зала низкими деревянными стенами. Я сразу их и не разглядел. Не кабинеты, а так, отдельные круглые столы, стоящие наособицу, и за одним из них тесно сидела компания мужчин. Среди них я разглядел Арио, Злого и еще трех человек, одного из которых я сразу опознал как вольного.
Когда я подошел, Злой указал мне рукой на свободный стул, сказав:
– Садись, разговор есть.
Я поздоровался со всеми разом, уселся, с грохотом придвинув тяжелый стул по глинобитному полу.
– Отдохнул немного с дороги? – спросил меня Арио, наливая в пустую кружку красного легкого вина. – Готов о делах поговорить?
– Почему не поговорить? – пожал я плечами. – Давай поговорим.
– Знакомься, – сказал он, указывая на вольного, высокого, плечистого, седого, хоть и не слишком старого.
Случалось мне его раньше видеть, хоть и не общались. На сборах видел и на торгах. Только седым он таким тогда не был, и в глазах не было такой мрачной злобы и задавленной тоски. Такая бывает разве что у медведя на цепи, который знает, что сейчас сила не на его стороне, но рано или поздно нужный момент наступит, цепь оборвется, и он тогда свое возьмет. Да и у меня, небось, вид такой же.
– Взводный Арвин я, – представился я, протягивая руку. – Из городка Первого полка, первого эскадрона.
– Во Втором полку десятником был, Ниганом меня зовут, – ответил и он, пожимая мою руку. – Как жив остался?
– Попустительством богов, – ответил я. – Забирать меня отказались, оставили здесь за семью и родню плату взять. А ты как?
– С донесением нас троих отправили, тем и спаслись, – ответил он, а затем добавил: – Семьи вот не спасли, так что дела у нас те же, что и у тебя, взводный Арвин. Со мной молодых двое, но они в казарме сейчас.
Ну, молодым тут и не место, как я понимаю, Арио только старших позвал, к серьезному разговору, видать. Он дал нам перекинуться еще парой слов, затем заговорил сам:
– Ваших больше будет, как мне уже сказали. Кто-то в бою жив остался, как Арвин, кто-то в другом месте был во время того разгрома. Кто-то даже семьи вывезти сумел. Поэтому решил я из вас отдельный отряд собрать. И барон Верген к тому возражений не имеет. Пусть там чуть больше взвода поначалу будет, но все же отдельный.
Ниган и я слушали молча, глядя на него, а вот сидевшие с ним люди смотрели на нас. Выглядели они почти близнецами, хотя даже родственниками не были наверняка. Высокие, плечистые, сильные, удобно и практично одетые, к тому же и недешево, с хорошим оружием. У одного поперек лица шрам ножевой, у другого на левой руке след сильного ожога.
– Сам отряд пока к «Волчьей Голове» принадлежать будет, рейтарскому полку, но подчиняться будете мне, – сказал он и добавил усмехнувшись: – Приказчику.
– Если приказы будут умные, то почему и нет? – сказал я.
– Приказы будут… нужные, – ответил он после паузы. – Для дела нужные. Но некоторые будет такими, что… забыть, например, о них сразу надо будет, после того, как дело сделано. Или попрошу сделать такое, что честному воину и не к лицу вроде как.
– Это что же за приказы такие? – спросил Ниган. – Баб да детишек рубить?
– Баб да детишек рубить – войне не поможет, – ответил Арио. – Да и что такое бабы да детишки? Когда рейтарский полк в город вламывается, многих они щадят? Часто про солдатскую честь вспоминают? Это вы, вольные, все больше со степняками резались, вот и вышло так, что воевали с воинами, а до баб и детишек не добирались. Разве что кочевники изредка. А когда воюют в княжествах, где что ни шаг, там деревня или городок… Ту же Северную войну вспомнить, виселиц больше, чем тополей вдоль дорог было. Да не о том речь, – махнул он рукой.
– А о чем?
– Ты, десятник Ниган, войны с Валашским княжеством хочешь? – спросил Арио.
– Не хотел бы – здесь бы меня не было, – сдержанно ответил тот.
– Вот и будешь ты делать то, чтобы эту войну начать. И начать так, чтобы союзников у Орбеля Второго было меньше, а врагов – больше. И если надо будет для этого в мундиры валашских лейб-драгун одеться и устроить резню в тихом месте – ты это сделаешь. Или нет?
Ниган вздохнул тяжко, затем, подумав, кивнул:
– На мне долг кровавый, по нему платить надо, с процентами.
– Будем считать, что это «да», – усмехнулся Арио. – А вообще мне одного слова мало. Даже от вольного, хоть в хитрованах вы не числитесь. Мне страховка нужна, в торговом деле без нее никуда, а я ведь приказчик.
– И? – спросил я.
– Это Злой, – сказал Арио, указав на того, кто пригласил меня сюда. – А вот это Тесак и Голодный.
Так он представил сидящих рядом с ним вооруженных мужчин. Те поочередно кивали головами, когда он называл прозвище каждого. Тесаком звали того, кто со шрамом на лице.
– Злой с его ребятами работают на наш торговый дом, – неуловимо улыбнулся Круглый, подчеркнув иронию, – охранниками. И у них есть работа, в которой вы двое могли бы им помочь. Сделаете как надо – будем считать, что страховка появилась, дальше проще будет.
– Убить кого? – спросил я.
– Убить, верно, – кивнул Круглый. – Для пользы дела. Кого – вам пока знать рано, страховой договор мы пока не заключили. Так что если надо оружие взять, или что другое – прямо сейчас идите, времени терять не будем. А если не хотите, то допивайте вино и идите в казарму. Вас завтра по эскадронам распределят, и общаться только с командирами будете. Выбор ваш.
Это понятно, что наш. Что бы человек ни думал, но выбор всегда есть, и он всегда за ним. Бывает такой, что ни единого просвета, и куда ни кинь, там везде исход плохой, но все же есть. И свой я уже сделал заранее, еще тогда, когда заметил особое внимание Круглого к себе. Я ведь не совсем дурак, чтобы не понимать, куда приведет дорога с таким попутчиком. Приведет она в дебри такие, откуда и обратного ходу не будет. Пришел и пропал. Но я же понимал и другое, что путь к цели с ним куда короче. К настоящей цели, к Орбелю Второму и тем, кто там рядом с ним. Потому что Круглый Арио тоже понимает, зачем мы к нему в союзники идем. Даже не в союзники, это я себе польстил – в подручные. Подручные и у палачей есть, тем без них никак.
– В городе? – уточнил я.
– Карабины не понадобятся, – правильно понял мой вопрос Злой. – С револьверами пойдем. И кони не нужны, подвезут.
– Тогда у меня все с собой.
– И мне брать нечего, – добавил Ниган.
– Тогда пошли, чего ждать, – вздохнул Злой, поднимаясь на свои кривоватые ноги. – За мной давай.
К удивлению моему, пошли мы не к выходу, а на кухню и оттуда через подсобную дверь в темный задний двор. Затем тропинка между двумя складами, ворота, старательно отвернувшийся часовой. Тропа через кусты, опускающиеся сумерки, колея в кустах, там же фургон, запряженный парой. Мрачный возница с бородой, перебирающий вожжи в руках, рядом с ним еще один человек, лица из-за шемаха не видно. У них за спиной лежат карабины, только руку протянуть.
– Давай внутрь и не высовываться, – негромко сказал Злой, показывая на повозку.
Откинули сзади полог, полезли по одному. Едва последний, которым был Голодный, перевалился через борт, фургон тронулся с места. Смазанные колеса не скрипели, лишь глухо постукивали в высушенную зноем землю копыта лошадей.
– Так, значит, – послышался голос невидимого в темноте Злого. – Скоро подъедем к усадьбе, перелезем с фургона через стену. Войти в дом и всех убить, кого встретим. Главное – быстро шевелиться. Идете по двое, Арвин с Тесаком и Ниган с Голодным, я за главного и вроде как резерв. Не убивать только одного – мальчишку лет четырнадцати, если попадется – можно ранить, не насмерть, чтобы жил. Он один уцелеть должен, понятно? И сразу меня звать.
– А кто в доме будет? – глухим голосом спросил Ниган.
– А кто бы ни был, – холодно ответил Злой. – Или передумал?
– Мне передумывать поздно.
Голос Злого чуть смягчился.
– Прислуги человек шесть, охранников двое, отец семейства, жена, про мальчишку упомянул. Собак не будет, хозяйка лая не переносит. Все.
Он сделал паузу, явно ожидая, что кто-то из нас начнет интересоваться тем, кого убивать едем. Но я спрашивать не стал – если секрет, то все равно не скажут, если кто важный – так и так потом узнаем, а если не секрет, то скажут и без вопросов, это может быть важным.
– Как закончим – выходим через главный вход, фургон там будет. На нем и уйдем. Если получится с ножей начать – совсем хорошо будет, чем меньше шума, тем лучше. А вот под конец пошумим, нам внимание привлечь надо. Вопросы у кого?
Все промолчали.
– Морды шемахами замотать не забудьте, – закончил свою речь Злой.

9

В саду, в который мы попали через стену, перебравшись с фургона, нашелся сторож. Похоже, что он задремал и проснулся лишь тогда, когда несколько человек с укрытыми лицами спрыгнули со стены на мягкую траву. Охранник опешил, потянул с плеча карабин, но сделать уже ничего не успел. Убил его я, метнув кинжал и угодив в глаз. Он даже не дернулся, свалившись мешком в кусты роз, лишь ветви затрещали.
– Хорошо, – одобрил Злой. – Второй охранник в доме быть должен, где-то на первом этаже.
Я выдернул нож, который пошел с сопротивлением, голова убитого даже поднялась с земли, затем вытер лезвие, воткнув пару раз в землю.
Огляделись – больше никого не было.
Особняк стоял в дальнем от нас краю сада – широкий, темный, богатый. В двух окнах второго этажа горел тускловатый свет, еще пара окон светилась и на первом.
– Там справа, где огонек, на кухню задняя дверь, – прошептал Злой. – Туда пошли. Как войдем, так Арвин, Тесак – сразу налево, там лестница. Бегом на второй и всех подряд, кроме мальчишки. Можно уже шуметь. Ниган, Голодный – всех, кто на первом.
Прижимаясь к стене и стараясь оставаться в ее тени, гуськом подобрались к дому. Никто нас не видел, никто не поднимал тревоги. Похоже, что жили здесь беспечно, беды не ожидая. Марка Ирбе вообще спокойным местом слыла, а уж ее столица так и подавно. Был в саду сторож – за глаза хватит. Но не хватило вот.
Голодный позвенел чем-то негромко под дверью, затем щелкнул отомкнутый замок, дверь отворилась, даже не скрипнув хорошо смазанными петлями. За ней был тесный тамбур и снова дверь, уже вторая. Тускло сверкнуло в свете луны лезвие ножа, который вытащил Голодный.
Вторая дверь открылась тоже бесшумно, за ней оказался темноватый коридор, в котором заметно пахло кухней. Справа, в конце коридора, была открыта дверь, из которой на каменный пол падал прямоугольник света. Из-за двери доносились негромкие голоса, вроде бы и мужские, и женские. Похоже, что прислуга собралась на вечерние посиделки. Туда тихо, стараясь не шуметь, пошли двое.
Слева же была дверь, граница владений слуг. Злой толкнул ее, жестом пропуская нас.
Второго охранника искать долго не пришлось – он сидел на скамейке в просторном холле, возле столика со свечой, и что-то читал. Выстрелил в него Тесак. Быстро выстрелил, мгновенно прицелившись. Грохнуло глухо, сверкнула вспышка, в свете свечи капли крови, брызнувшие из пробитой головы, показались яркими и сверкающими, как рубины.
– Бегом! – крикнул Злой, махнув рукой в сторону лестницы, а из коридора, со стороны кухни, вперегонки загрохотали выстрелы.
Лестница была неярко освещена лампами, приткнувшимися на повороте перил на медных столбах, звук шагов гасила ковровая дорожка. Мы бросились наверх бок о бок, разбежались на площадке в разные стороны, снова рывок, уже порознь – перед нами многостворчатая дверь со стеклянным витражом. Протянул руку к рукоятке – тут она сама открылась, и за ней оказался высокий седой мужчина в красном халате, держащий в одной руке масляную лампу в стеклянном колпаке, а во второй, той, что тянула дверь, – небольшой револьвер.
Мы выстрелили одновременно, он свалился назад, выронив светильник. Струйка масла выплеснулась на ковер, по ней побежали маленькие язычки пламени. Я успел увидеть, перепрыгнув через труп и пробегая дальше, как Злой начал затаптывать их сапогом – пожар в его планы не входил.
Тесак побежал по длинному коридору направо, поочередно открывая все двери и заглядывая в комнаты, а я пошел налево. Потянул первую дверь, заглянул – кабинет и библиотека. Большой стол, за ним кресло, полки вдоль всех стен, сверкающие корешками книг. Отсюда, похоже, и был виден свет.
Послышался женский крик, оборвавшийся парой выстрелов, прозвучавших так часто, что почти слились в один. Мне как по сердцу резануло, зубы сжал так, что крошиться начали, сам себе сказал: «Орбель». Он цель, к нему иду, к крови через кровь, хоть и невинную.
Снизу хлопнули еще два выстрела, затем стрельба стихла. Слышно было, как Тесак распахивает двери и обыскивает комнаты, негромко ругаясь. Я тоже переходил из одной в другую, выискивая мальчишку, заглядывая за столы, диваны, открывая шкафы. За библиотекой был игровой салон с зелеными ломберными столами, гостиная с роялем и клавесином, столовая…
Мальчишка прятался за шкафом с серебряной посудой, стоя, прижавшись спиной к стене. Когда я приблизился к нему, еще не заметив, нервы у него не выдержали. Закричав что-то нечленораздельное пронзительным фальцетом, он сначала бросился на меня, зажав в тощей руке какой-то нож, а потом, усомнившись в своих силах, вдруг резко свернул, бросился к двери – и наткнулся на Злого, как раз забегавшего в дверь.
Послышался звук удара по лицу, крик, короткая возня, затем я увидел, как Злой волочет мальчишку к окну, схватив за грудки и сжав его одежду в кулаке. Татуировка с кинжалом в когтях совы была у жертвы прямо перед глазами.
Сбив мальчишку с ног, Злой прижал его коленом к полу, почти усевшись, что-то сказал негромко, затем выдернул из ножен длинный узкий кинжал и дважды ударил свою жертву в грудь. Так ударил, что я сразу понял – не убил. И сразу тот не умрет. Крови потеряет, рана тяжелая, но умереть сразу не сможет.
Подхватив стул, Злой с размаху швырнул его в высокое арочное окно. Со страшным звоном стекло посыпалось на улицу.
– Давай, – прошептал почти что одними губами Злой, обращаясь ко мне. – Не насмерть, одну пулю. Пусть думают, что боги спасли.
Я выстрелил в мальчишку бездумно, как в чучело, как в мишень – в сознании словно замерзло все. Просто прицелился так, чтобы тяжелая револьверная пуля вскользь по ребрам прошла, – и выстрелил. В свете вспышки увидел кровь, уже пропитавшую белую рубаху из тонкого шелка, такое же белое лицо, черные спутанные волосы. А потом мы ушли. С топотом выбежали из дома на парадное крыльцо, выбив еще одно стекло, выстрелили пару раз в небо для того, чтобы точно поднять переполох в этом тихом месте, где вразброс, среди парков и рощ, были тихие богатые особняки с садами, а затем заскочили в фургон, укрывший нас во тьме. Из тьмы пришли и во тьму вернулись.
Молчаливый возница хлестнул коней, и мы понеслись прочь от разоренного нами дома, от убитых людей, слыша, как заливается где-то вдалеке свисток городской стражи. Уже привычный звук, еще с вольного города Рюгеля.

10

Злой тер остро пахнущим крепким вином руку, стирая с нее татуировку, оказавшуюся нарисованной. Арио, явно довольный, что-то напевая, отсчитывал монеты из кожаного кисета, раскидывая их на столе на несколько кучек.
– Не надо мне, – сказал Ниган, тяжело вздохнув. – За кровь золото брать не привык.
– А ты привыкай, – усмехнулся кривовато Круглый. – Что думаешь, ты перед богами грехи тем самым замолил? Убитых воскресил? Что доказать хочешь?
Ниган побагровел от злости, но промолчал, бросив на меня растерянный взгляд. Арио тоже уставился на меня, явно ожидая каких-то слов. Злой насторожился, а вместе с ним и его двое подручных. В темной задней комнате трактира, в котором мы встретились с нашим «приказчиком», воцарилось недоброе молчание.
– Бери, Ниган, – сказал я ему. – Можешь потом сиротам раздать, а сейчас возьми, как я возьму.
– Это зачем?
Десятник дышал хрипло и тяжело, я видел испарину на его загорелом лбу, волосы прилипли.
– А чтобы ты точно знал, кто ты теперь есть, – ответил я ему. – Чтобы сам себя не обманывал. Чтобы понимал, какой путь мы выбрали. Чтобы знал, что через кровь пошли.
Нигана словно под дых ударили, настолько болезненно он сморщился. Мне тоже было тошно до того, что хотелось выхватить из кобуры револьвер и стрелять в тех, кто сидел рядом, но я понимал – это уже ничего не исправит. И не изменит. Я выбрал свой путь, я знаю, зачем по нему иду. Остановлюсь – кровь моей семьи впитает земля навсегда, и не будет по этой крови расплаты. Поэтому я пойду дальше, какими бы путями темными мне идти ни пришлось.
– Возьми золото, Ниган, – сказал я ему. – И впредь бери, а дальше с ним как хочешь, твоя воля.
Десятник сидел неподвижно с минуту. Потом протянул руку и сгреб монеты со стола.
– Для войны себе купи что-то, – сказал вдруг Арио. – Тогда стесняться не надо будет. Ладно, отдыхайте. Можете здесь, в трактире заночевать, тут комнаты есть.
Тут он прав был – идти среди ночи в воинский городок по местности, где не бывал ни разу, – мысль неудачная, надо хоть света дождаться. Сам Арио вообще, как выяснилось, при этом трактире проживал, равно как и его подручные. Когда золото было роздано, все встали, вышли в трактирный зал, заполненный наполовину, и все больше смертельно пьяными, – было поздно, и люд рабочий по домам разошелся, остались допивать лишь бездельники и самые последние забулдыги.
Пахло разлитым вином, подгорелой едой с кухни, сонный трактирщик сидел за своей стойкой, устало привалившись спиной к винной бочке. Едва я подошел к нему, он вскочил, угодливо глядя в глаза – Арио и тех, кто с ним, он явно побаивался.
– Мир вам, уважаемый, – поприветствовал он меня. – Чем могу?
– Вина дай и поесть что-нибудь.
– В момент исполню, – сказал он мне уже в спину, когда я шел к столу.
Сел у темного грязного окошка, попытался выглянуть наружу – ни демона не видно. Ни огонька.
Трактирщик через минуту подбежал, поставил передо мной блюдо с двумя большими кусками мяса на хлебе и оловянный кувшинчик с красным вином, присовокупив к нему такой же оловянный стакан. Получив монету, закивал благодарно и вернулся на свое место.
Я заметил Нигана, усевшегося за стол тоже в одиночестве, наедине с кувшином куда побольше моего. Может, пусть так, глядишь, и зальет вином ненужные мысли, забудет на вечер о том, кем он становится. А я забывать не хочу, мне точно надо знать, кто я такой и кем становлюсь. Если самому себе лгать, то уже в самую последнюю очередь, хотя именно себе больше всего наврать и охота. Сказать, что убили мы сегодня, наверное, врагов. Может, и так, только мне это неведомо. Знаю только, чувствую, что этими трупами не закончится, мы ведь туда пришли для того, чтобы приблизить войну, чтобы трупов было больше. Я это знаю. И знаю, что для мести моей есть только такой путь, как сейчас, – кривой и через грязь. И кровь.

Сон 

Небо над полем было затянуто облаками, свежий ветерок волнами колебал высокую траву. Она шуршала, вроде бы и тихо, но заполняя этим тихим шорохом весь мир. Было прохладно, даже зябко.
Дети, все трое, сидели на песчаном языке пляжа, вдававшегося в излучину реки, задумчивые, подтянув колени к груди и положив подбородки на руки. Они смотрели на воду, на сухие листья, сорванные ветром и упавшие в реку, которые теперь, словно крошечные челны, несло течением. Дим держал на руках кота, прижимая его к себе, и кот заметно беспокоился.
Жена стояла на пригорке и смотрела, придерживая волосы рукой, куда-то в сторону темнеющего горизонта, словно ожидая кого-то с той стороны и беспокоясь, сумеет ли тот уйти от приближающейся непогоды. Ветер развевал подол ее простого полотняного платья, время от времени задирая его до середины бедра и открывая сильные, загорелые ноги.
Меня там не было, я лишь мог видеть, но не мог присутствовать. Я не мог заговорить, не мог обнять, не мог даже посмотреть с другой стороны, лишь вот так, словно подвижную картину разглядывать.
Какую-то тревогу нагоняло это все, словно что-то нехорошее должно было прийти. Но не к ним, я этого не чувствовал, они были в полной безопасности у этой степной реки, беда должна была прийти куда-то еще. Большая беда.

11

Утром я проснулся от шума. Кричали люди, много людей. Время от времени слышались свистки городской стражи, где-то сыпалось выбитое стекло, живо напомнив о вчерашнем убийстве.
– Что там? – спросил я у стоящего в дверях трактирщика, вглядывающегося в скопившуюся в конце улицы толпу.
– Охрана валашского посланника ночью зарезала двоюродного племянника Дурного, с семьей и прислугой, – ответил тот, не оборачиваясь.
– Откуда узнали?
– Сын выжил, мальчишка, не добили случайно, защитили Брат с Сестрой. Узнал одного.
– И что теперь?
– Народ особняк посланника громить кинулся, те насилу отбились. Теперь там городская стража и «воронов» отряд пришел, оцепили.
– А что оцепили-то?
– Так посланник же, нельзя его, неприкосновенный, – явно с сожалением ответил трактирщик.
У меня аж спина захолодела. Сразу представилось, как от нас с Ниганом быстро избавляются.
– Как думаешь, что будет? – спросил я.
– Кто его знает, – пожав плечами, ответил трактирщик.
В этот момент в зале появился Круглый, позвал жестом, увлек в дальний угол, к столу, что притулился за высоким каменным боком печи. Сел, предложил сесть напротив, сказал:
– Хочешь на золотой поспорить, что я знаю, о чем ты думал?
Его маленькие холодные глаза, так противоестественно смотрящиеся на круглом ухмыляющемся лице, уперлись прямо в мои.
– На деньги не спорю, – усмехнулся я, не отведя взгляда. – Не везет мне в таких спорах.
– И сейчас не повезло бы, – усмехнулся он. – Если бы от тебя избавиться хотели, то зарезали прямо в фургоне, в темноте. Мне люди нужны надежные, – помолчав, добавил он. – Большие дела впереди, с наличными силами не справиться. Понимаешь меня?
– Понимаю, – кивнул я.
Ну, что же, так тоже быть может. Завязали они нас на себя так, что не отвяжешься теперь. Да и верно то, что планов у них много, это я и сам понимаю.
– Раз понимаешь, так идите в полк, займитесь службой. Вскоре снова понадобитесь, уже надолго и всерьез. Впрочем, сейчас вместе пойдем, чтобы у вас проблем не было.
На этом разговор с ним закончился, оставив некий непонятный осадок в душе. Арио вроде как намекнул, что ночью сегодняшней было только начало, а все основные «подвиги» впереди еще.
С конюшни привели оседланных лошадей, для Круглого со Злым и для нас с Ниганом. Тесак и Голодный сегодня не показывались, может, их здесь уже и не было. Я взобрался в седло сильной рыжей кобылы, немного взбрыкнувшей подо мной, но быстро успокоенной. Тронули коней, сразу разбившись на пары, причем рядом со мной оказался Арио.
– Из вольных, как я сказал, отдельный взвод будет, – заговорил он так, словно продолжая ранее прерванный разговор. – Разведка, дозоры, партизанщина. Не только ваш взвод, таких несколько сбивают, из разных людей. Пока сотней будете, дальше посмотрим. Командиром к вам Хорг Сухорукий, слышал про такого?
– Не довелось, – покачал я головой.
– Хотя и верно, откуда вам в вашей степи слышать было, – усмехнулся Круглый. – Из горцев человек, но уже лет двадцать как в вольных ротах. Во время Угольной войны был у Дикого Барона, с сотней горцев чуть не половину вражеских обозов разбил и командование всей осадной артиллерии однажды вырезал. Тогда и Сухоруким стал, ему в рубке на левой руке сухожилие подсекли. Известный человек.
– Верно, есть такие у горцев, – нейтрально ответил я. – Много воюют, люди опытные.
– Такой и будет, – подтвердил Круглый. – А подчиняться будете опять же мне. Дикому Барону тоже, разумеется, но если я что-то скажу – это как глас с небес.
Я ничего не ответил.
Кони шли шагом, дорога вела через город. А в городе явно назревали беспорядки. Большая толпа стояла возле особняка за высоким решетчатым забором – красные лица, злые, все больше пьяные. В руках у многих палки, лопаты, камни. Оружие верноподданным низкого звания здесь не полагалось, так что в этом особняку повезло. Над особняком уныло повис в знойном безветрии флаг Валаша и рядом с ним – вымпел князя.
Двор посольства камнями забросан, в окнах ни одного целого стекла. Вдоль забора вытянулась цепь «Могильных Воронов», уставивших в сторону толпы сверкающие штыки на длинных пехотных винтовках. Вдоль их строя прохаживался взводный, заложивший руки за спину и мрачно поглядывающий в сторону горожан.
На пыльной мостовой были видны следы крови, причем немало. Большая ее лужа сверкала и на посольском крыльце – там тоже кому-то досталось. Кровь уже начала спекаться, превращаясь в студень, над ней жужжали мухи.
Арио проехал мимо толпы с каменным лицом, не проявив никаких эмоций. Я скосил глаза на Нигана – тот явно чувствовал себя нехорошо, понимал, откуда все безобразия пошли. Да и мне понемногу понятна становилась если не вся схема, то ее часть. Интересно было лишь узнать, в каких отношениях был Борхе Дурной со своим покойным родственником и выиграл он что-то в результате убийства или проиграл?
Одним валашским посольством дело не ограничилось. По мере того как мы приближались к Храмовой площади, бывшей центром Ирбе, приближался и шум. Грохот, крик, свистки, пару раз хлопнули револьверные выстрелы. Пронеслась пароконная коляска с перепуганными дамами, которой правил не менее испуганный кучер, нахлестывающий лошадей. Метались люди, затем навстречу нам пробежал какой-то оборванец, зажимающий руками голову, с которой чуть не ручьем лила кровь, оставляющая следы на пыли. По поперечной улице проскакал разъезд из «Волчьей Головы», лица рейтаров были злы.
Храмовая площадь широка, просторна, грязна и запружена мечущимися по ней людьми. Чиновники городской стражи, размахивая дубинками, силились разогнать толпу, выносившую из храма утварь и растаскивающую во все стороны. Мародеры были обоих полов: и мужчины, и женщины, хватало даже детей. Все орали, свистели, какой-то полицейский чин, забравшись на подножие массивной храмовой колонны, что-то кричал, но голос его совершенно терялся за шумом. Тогда он дважды выстрелил в воздух из револьвера, что держал в руке, но на выстрелы никто не обратил внимания, разве что самые ближние к нему люди испуганно шарахнулись в стороны.
– Храмом монофизитствующий правит, высокосвященный Ларде, – усмехнувшись, пояснил Круглый Арио. – Сам из графства Свирре, но в Ирбе за полномочного посланника валашского клира. Сам не пойму, как люди додумались и храм громить, не иначе подсказал кто. Почему охрана посланника на убийство пошла – понятно, покойный Ролт посланника Арнеля недавно публично оскорбил, а вот с высокосвященным неожиданно вышло.
При этих словах Арио осклабился, довольно-таки злорадно. Я даже догадался, кто мог мародерам подсказать.
Между тем крики с противоположной стороны площади усилились, превратившись из торжествующих в панические. На площадь с двух сторон ворвались конные рейтары, размахивая плетьми. Серебряные волчьи головы на их шлемах сверкали под солнцем как ртуть, ухоженные кони лоснились, плети мелькали как молнии. Толпа шарахнулась сначала в одну сторону, затем в другую, за навесами маленького рынка, что был в середине площади, началась давка, кто-то истошно, на одной ноте, кричал.
– Что дальше будет? – спросил я.
– Кто знает, кто знает, – ответил Арио не очень искренне. – Борхе Дурной теперь сможет претендовать на медный рудник как раз на границе Свирре, раньше его племянник наследовал место.
– Мальчишка же выжил?
– Выжил, верно, – кивнул Круглый. – Его их владетельное сиятельство Борхе взял уже под свою опеку. Вместе с имуществом, разумеется. Но я уверен, что радость от обладания этим имуществом не сможет заглушить скорби от утери родственника, пусть и не слишком любимого.
Говорил об этом Арио с каким-то даже благочестивым выражением лица, больше всего напоминая хорошо отобедавшего монаха из монастыря с не слишком крепким уставом.
– А рудники где? – спросил я.
– В том и трудность, что рудники в Свирре. Но у самой границы. Раньше с двух сторон были, но отсюда медь выбрали всю, а главные жилы идут дальше, в графство.
– Это откуда высокосвященный?
– Верно. А кому Свирре подати платит, говорить надо?
– Орбелю?
– Верно, – кивнул Арио. – С тех пор как граф Палло умер, а наследник женился на валашской княжне, да тоже как-то вдруг умер, там наместник валашский правит всем, Бегоц. Но такому счастью не все рады. Верхушка, к которой и высокосвященный принадлежит, за доходы свои боится, поэтому все терпит, а владетели поменьше, особенно те, кто к крови Палло относятся и кого Бегоц насухо выжимает, готовы на что угодно, чтобы из-под валашской руки выскользнуть.
– Но все же мы пока больше о Борхе Дурном и Вергене Диком заботимся, а не о княжестве Рисс? – уточнил я.
– Княжеству нужны союзники. А князю – помощники.
На этом он замолчал, а я дальше не спрашивал. Он сказал достаточно, а я достаточно понял.
Рейтары теснили толпу с площади, какой-то священник с разбитым лицом и кровью, пропитавшей всю бороду, стоял на храмовом крыльце, покачиваясь, а его с двух сторон поддерживали под руки городские стражники. Беспорядки закончились быстро, едва начавшись, но подумалось мне, что мы ночью стронули такой камешек, который увлечет за собой целую лавину.

12

Хорг Сухорукий был невысоким худощавым человеком, одетым скромно и добротно. Дорогим было лишь оружие на нем – длинный рейтарский револьвер, короткий револьвер и узкий кинжал в отделанных золотом ножнах. Внешности известный сотник был тоже неприметной – лысоватый, узколицый, с небольшими светлыми усами. Искалеченную свою руку он постоянно держал полусогнутой. Ладонь была затянута в черную кожаную перчатку, что делало ее больше похожей на протез. Ходил он быстро, движения были скупыми и точными, и вглядывался сотник в людей цепко, словно сразу до самой сущности через оболочку добраться желая.
Сейчас он собрал взводных в своей палатке и говорил нам, наконец, что же от нашего отряда потребуется.
Тут следует сказать, что наша сотня, собранная в воинском городке полков Вергена Дикого, покинула его почти сразу, по приказу все того же Круглого Арио, и маршем, в сопровождении небольшого обоза, пошла в сторону границы с графством Свирре. И всего в десяти верстах от нее мы расположились лагерем, в палатках, и только там состоялись окончательно как отряд. Похоже было, что Круглый Арио, «приказчик купца Зарама», старался нас как можно быстрее увести от остальной армии, словно скрыть стремился. Хотя, похоже, что именно это и было у него на уме.
Сотня собралась из четырех взводов, в основном не штатной численности, а чуть побольше, поэтому и сама могла именоваться «полуторасотней». Был взвод вольных, команду над которым принял я, а Ниган вступил в командование первым десятком. Было два взвода горцев, из разных племен, но, по крайней мере, не враждующих друг с другом, а то в горах отношения сложные, сторонний не сразу разберется. И еще был взвод из валашских дезертиров, бездомных и озлобленных, которых на родине могла ждать только виселица, да еще и в железном ошейнике, чтобы мучились дольше. Каждый из них давно прошел через вольные роты и был уже человеком без роду и племени, готовым хоть бы и с родным Валашем воевать.
Припасами, оружием, снаряжением, новыми палатками и пледами – всем нас снабдили щедро, не скупясь. Патронов было тоже множество, десятки залитых парафином бочонков, которые покоились на телегах. Расположившись лагерем, мы больше месяца организовывали службу, стреляли, тренировали строй, привыкали к новым для многих командам, в общем, превращали толпу наемников в отряд. Поскольку люди в большинстве были опытными, с этим справились хорошо.
Пришлось и новую тактику придумывать, все были привычны к разной, кто откуда пришел. У горцев она была как у вольных, поэтому ее и предпочли – в конной атаке обстрел противника из карабинов, потом из длинного револьвера, уже на скаку, для того чтобы строй его в смятение привести, а уж потом кто как – кто за второй револьвер, а кто и за шашку. К такой тактике склонились потому, что от щедрот Круглого Арио нашей сотне раздали рейтарские револьверы, длинные, тяжелые, под длинный сильный патрон, из каких стрелять можно было смело шагов на двести. А сблизи из них стреляли другими патронами, по пять тяжелых картечин в каждом, как из ружья. Эти револьверы Хорг приказал держать в кобуре у седла, чтобы в пешем бою не мешались, что и правильно в общем, лишний вес бойцу ни к чему.
Самым молодым в отряде был Бире Хорек – мальчишка лет семнадцати, сирота, выросший в Вольной роте. Отличался он тем, что мог совершенно бесшумно и незаметно проскользнуть мимо любого часового, умел пробраться и прокрасться, и Хорг сразу начал его выделять, назначив штатным разведчиком.
Молодым был еще один вольный, которого звали, как и моего погибшего вестового, Баратом. Он даже внешне на него чуть похож был, такой же худой, сильный, смуглый. Надо ли говорить, что я его к себе вестовым и взял. Остальные же люди были возраста скорее зрелого, что и хорошо для такого отряда.
Вольные все были из разных мест, разных городков, разных полков. Кто уцелел случайно во время устроенной валашцами бойни, кто просто в тот момент в отъезде был и под нее не попал, но общее горе и общая жажда мести объединила их всех в отряд, готовый на все. Люди во взводе даже разговаривали мало, словно чтобы не трогать свою боль и боль товарищей лишний раз, потому что начни любой разговор – все равно он сворачивал на семьи, родных, свою землю, а тут почти все одинокими стали.
Вчера с вечера в лагерь прискакали Злой и Тесак, сразу уединившись с Хоргом в его палатке, а сегодня с утра он созвал взводных. Похоже было, что мой напарник по ночному убийству привез приказ.
– Выступаем сегодня с вечера, – говорил Хорг, стоя у висящей на колышке карты. – Дойдем до ущелья реки Змеиной, где нас встретят люди Бри Блеклого, это местный владетель, нам союзник. Он же даст приют на своих землях, места там глухие, обнаружить нас не должны. Но все равно, скрытность соблюдать во всем, из лагеря даже не высовываться. Скоро будет дело.
– Какое? – спросил кто-то из взводных у меня за спиной.
– Это уже там скажу, пока приказ на скрытный марш, – оборвал его Хорг. – Обоз не берем, все необходимое навьючить на заводных коней.
Сбор начальных закончился быстро, много говорить не требовалось. Мы разошлись по взводам.
Мой взвод разместился в трех больших палатках, возле которых была сооружена временная коновязь. Вдоль коновязи прохаживался дневальный, за которого был сейчас рослый худой Вилл с седой бородой веником – человек невероятной силы, о чем сразу и не скажешь, глядя на его сутулую фигуру с покатыми плечами. У остального взвода был строевой смотр, проводимый десятниками, – я как чуял, что сегодня что-то изменится в нашем тихом сидении в этих краях, озаботился проверкой.
– Ниган, как? – спросил я, подходя.
– Да порядок, мастер взводный, – прогудел тот. – Люди опытные, все как надо.
– Сегодня снимаемся. Готовить вьюки, на заводных берем то, что из обоза надо. Обоз остается.
– Отчего же? – приподнял он бровь.
Как я за ним уже заметил, Ниган был в службе прижимист и с имуществом расставаться не любил.
– Не пройдет, там дороги нет, тропа одна.
– Ясно, мастер взводный, – вздохнул он и почесал заскорузлой пятерней коротко, почти налысо остриженный затылок.
В лагере начиналась та самая суета, что предшествует походам. Вроде и хаотично на первый взгляд, и суматошно, а приглядишься – и видишь во всем этом хаосе некий порядок. Люди во всей сотне действительно опытные, так что бестолковости ожидать не от кого. Кто вьюки собирал, кто за палатки взялся, кто с провиантом помогал – его тоже на несколько дней требовалось везти.
– А что ожидается, мастер Арвин? – помолчав, спросил Ниган.
– Не знаю. Что скажут, то и будем делать, – ответил я, посмотрев ему в глаза. – Говорили ведь про это, так?
– Так, мастер взводный, – снова вздохнул он и отправился командовать.

13

Когда день клонился уже к сумеркам, наша колонна из добрых двухсот лошадей втянулась в ущелье реки Змеиной. Маленькая вроде бы речушка умудрилась за тысячи лет своего течения прорыть глубокое и широкое ущелье, сплошь засыпанное гранитными голышами, и лишь у правой его стены была натоптана неширокая тропа, прилежно повторяющая очертания подножий скал. Обозные телеги тут точно не прошли бы, два всадника в ряд с трудом умещались, а местами шли так и вовсе в колонну по одному.
Думалось, что случись какому врагу здесь засаду устроить, на вон тех, скажем, скалах, поросших поверху жестким кустарником – и нам отсюда не вырваться. Даже вскачь коней не пустишь – ноги поломают. Другое дело, что пока для засад рано, как мне кажется, война-то еще не началась. Это наша забота, получается, людей друг на друга натравить и заставить их грызться до кровавой пены. Так вот.
В передовой заставе шел первый десяток моего взвода, он же и выдвинул вперед дозор из одного звена. Вместе с дозором отправился Злой, а к нему уже я присоединился. Не из дружбы великой, а так, на всякий случай. Не очень я этому убийце доверял, хотелось приглядеть, не оставлять с моими людьми наедине.
Там Злой отстал шагов на сто от дозора и, увидев меня, сказал:
– Встречать нас будут, пароль с отзывом только я знаю.
– Ты бы дозору сказал, – недовольно сказал ему я, придерживая Кузнеца и заставляя его идти рядом с кобылой Злого. – Пока ты отсюда докричишься, там уже стрелять могут начать.
– Рано еще, – покачал он головой, – до места встречи верст десять, пожалуй. Потом подтянемся.
– Ну, коли так…
Немного проехали в молчании, затем Злой первым заговорил:
– Большие дела нас ждут, если все правильно сделаем – Арио от радости нам портянки перестирает.
– Хорг ничего не сказал, так что не знаю, – ответил я ему.
– Бережется, – усмехнулся Злой. – Ну, правильно, но тебе можно знать, даже полезно.
– С чего это?
– А Круглый тебя с твоими вольными все больше к нашим делами приставить хочет. Кому за Дикого Барона саблей махать – и так найдется, а вот верных людей, да чтобы с гарантией – таких мало.
– Так к чему ты?
– К тому, что в темноте тебе блуждать не надо, – сказал тот.
– Так пролей свет, – усмехнулся я.
Злой оглянулся, проверяя, не оказался ли кто-нибудь вблизи нас, и, убедившись, что его негромкий голос никто услышать не сможет, заговорил:
– Ты карту Свирре видал?
– Да посмотрел, не без того, – кивнул я.
– Что у графства границами, помнишь?
– Как не помнить, – взялся перечислять. – Все графство в долине нескольких рек, с востока – Сильная, с юга – горы, с северо-запада – опять горы.
– По горам с рекой и граница, так? По южным с Ирбенской маркой, по реке с княжеством Лудде, а по северным горам…
– С Валашем.
– Точно.
Карту я действительно помнил хорошо. Свирре занимало огромную долину между двумя горными хребтами, откуда стекали многочисленные реки, делая землю в графстве плодородной. Формой эта страна напоминала треугольник, и третью его сторону составляла река Сильная, которая в этом течении уже версты две в ширину была. Она и приречная долина и являлись главным входом на землю графства, потому что в горах были в основном узкие проходы через ущелья, непригодные ни для обозов, ни для какой большой торговли. Или входа армии, например.
– Про то, какие дела в Свирре творятся, ты тоже слышал?
– Про то, что малые владетели набольших готовы хоть сейчас на вилы поднять? – уточнил я.
– Верно, – подтвердил Злой. – Только силенок не хватает, и в графстве влияния, так бы давно подняли. А поднявши – открыли бы проход Дикому Барону с войском, а он его сейчас куда как большое набрал. Соображаешь?
– Дикий Валашу все равно на один зуб, если границу перейдет, – пожал я плечами. – У Орбеля войско десять раз по столько.
– Не так думаешь, взводный, – с оттенком превосходства осклабился Злой. – Дикий в Валаш и не пойдет, соображаешь?
– Только графство займет? – уточнил я.
– Тепло, – продолжал ухмыляться тот.
– Понятно, – дошло и до меня. – Орбель такого грабежа и поношения не выдержит, все силы кинет против Свирре. А Дикий реку перекроет, в горах проходы заткнет, а оборонять одну долину Сильной будет, и это ему по силам, там любое войско остановится.
– Верно думаешь. А по Сильной еще чья граница?
– Это понял, – отмахнулся я. – Орбель все силы кинет к границе Свирре и наверняка оголит границу с Риссом. Так ведь?
– Мои набольшие так думают, – дипломатично ответил Злой.
– И когда?
– Это узнаем, – покачал он головой. – Жди. Ты ведь этого ждешь, верно думаю?
– Верно, – подтвердил я.
Тут угадывать нетрудно. Чего я еще могу ждать и хотеть, если мне ждать осталось только смерти, а хотеть оказаться на той реке в степи, где мои меня ждут. Нечего мне больше хотеть, не осталось у меня ничего больше, чего хотеть можно. Вообще ничего.
– А тут что получается: если большие владетели мелких задавят, то могут и проходы в горах закрыть. И Дикому тогда только с боем прорываться. На севере и на Речном Мысу гарнизоны валашские стоят, их к горам тоже перебросить недолго.
– И мы…
– Верно, помочь надо голодранцам. Тогда они хотя бы проходы для войска удержат.
– А внутренняя свара не начнется? – спросил я. – Они ведь, небось, своих самых богатых поубивать решили? Вроде верх взять да под нового хозяина переметнуться?
Злой посмотрел на меня внимательно, затем кивнул.
– Верно, решили. Только убивать надо так, чтобы ни один свидетель не вырвался. И кто убивать должен – понимаешь?
– Валаш?
– Они, верно, – опять кривовато усмехнулся Злой. – Потому что злодеи они там все и вечно крови жаждут. Такое их злодейское дело, лучших людей Свирре убивать для своего удовольствия. Тогда и свары не будет, сам понимаешь. – Помолчав, добавил: – А если обгадимся и как надо не сделаем – быть сваре. И всем с того боль в заднице.
Ну что скажешь, решение-то мудрое и на много ходов продумано, так в шашки играют. Началось с убийства в Ирбе, потом вот эдак повернется – а князь Вайм, или пока княжич, демон его разберет, и союзника сильного получит, чужой землей с ним расплатившись, и в спину Орбелю нежданно ударить сможет. И Дикий Барон такое благодеяние тоже поймет – горы, не горы, а против всего валашского войска ему не выстоять. А если ударит Рисс, то о нем, поди, и забудут. А если он умный, а умным его всегда полагали, так он еще и сам горы перейдет да себе кусок земли отгрызет. И с выросшим войском тоже проблем не станет – податей-то собирать будут куда более.
Кто, интересно, план этот придумал. Не «приказчик купца Зарама», часом? Или кто повыше его? Ох, глубоко ныряет Арио Круглый, в воды мутные и темные. Если не подрастешь в этих водах до большой рыбы – вытащат да изжарят, а то и там схарчат. Хотя по Арио и не поймешь, какого размера он чудовище.
Ущелье понемногу стало расступаться, превращаясь постепенно в речную долину с крутыми склонами, дорога тоже стала шире и лучше, да и река разлилась свободней, журча хрустально на перекатах. И сумерки спускались такие густые, что я уже беспокоиться начал – еще чуть-чуть, и ночевку командовать придется, иначе кони ноги поломают, да и тут не то что засаду – полк врага в темноте не заметишь. И как раз в этот момент Злой подогнал лошадь и подтянулся к дозору.
Окликнули нас уже через половину версты, не больше. Чей-то голос сверху крикнул:
– Стой! Пароль!
Злой отозвался.

14

Группа из десяти всадников возглавила нашу колонну и привела на место ночевки. Мы снова разместились в долине, почти как две капли воды похожей на ту, которую сегодня покинули – тоже небольшая, с крутыми, но вполне преодолимыми склонами, сплошь поросшими лесом, в котором к ночи разгалделись птицы. Еще здесь текла речка, совсем узенькая, скорее ручей, шагов пять в ширину, прозрачная, шумная и быстрая, одаряя нас чистой и до зубовной боли холодной горной водой.
Тот, кто нас здесь ждал, неплохо подготовился – для лошадей было припасено несколько стогов свежего сена, да и овес нашелся.
Разбили палатки повзводно, обиходили лошадей да и спать легли. Наутро я отрядил нескольких человек с топорами на склон, поросший густым лесом, чтобы нарубили жердей для обустройства коновязи.
Едва успел остальным распоряжение отдать, как подошел Тесак.
– Злой просит к командиру в палатку зайти.
Я кивнул, сказав Нигану:
– Знаешь, что делать. По плану.
Палатка Хорга стояла на отшибе лагеря, в самом дальнем, тупиковом конце этой небольшой долины, у небольшого водопада, который своим шумом не дал бы подслушать, что там внутри говорят.
Из всех взводных позвали меня да валашца – светловолосого тощего Дария, с лицом постным, как у нотариуса, хотя говорили, что он ни одной войны не пропустил за последние лет пятнадцать. Еще в палатке был сам Хорг, с ним рядом устроился Злой, а напротив них сидели двое незнакомцев – богато одетых и также вооруженных, явно не из простонародья. Один невысокий, коренастый, с тремя пальцами на левой руке – явно при втором за помощника или даже телохранителя. А тот высокий, сутулый, худой, с лицом бледным, на котором заметней всего выделялся красноватый нос и красноватые же глаза – альбинос. Под носом жиденькие усики, которые были там явно не к месту, очень уж вид у них жалкий, но владелец их постоянно трогал и подкручивал рукой, словно стараясь убедиться в том, что они все еще на месте. Скосили на меня глаза с подозрением, но ничего не сказали.
Хорг смотрел на них выжидательно. Тощий и усатый заговорил:
– Нам удалось объявить тайный сбор владетелей, как мы и договаривались. Разве что не в старом замке Пигера, как планировали, а на равнине, в Долине Трех Рек.
– Почему? – спросил Хорг.
– «Каплуны» стали подозрительны, они отказались встречаться в четырех стенах и не на своей земле. А нам пришлось отказаться встречаться у них. Поэтому и договорились на ничью землю.
– А она ничья? – уточнил сотник.
– Нет, конечно, но место там достаточно пустынное и принадлежит Ордену Реки, а они обычно ни во что не вмешиваются.
– Верно, – согласился Хорг. – Охрана?
– Договорились о том, что больше пяти человек охраны никто с собой не берет. Получается, что у них будет бойцов человек с полста, не больше.
– А у вас? Вас же куда больше.
– Будет столько же, – сказал усатый. – «Каплуны» настаивали на том, что с нашей стороны будет столько же делегатов, сколько и от них. Нас, бедных владетелей, много. А их мало. Они приедут все, а от нас только выборные.
– Но от них точно все будут?
Хорг так пристально уставился в глаза к собеседнику, что тот не выдержал, отвел взгляд в сторону. Сказал:
– Собирались приехать все, они боятся беспорядков и на все готовы, чтобы их не допустить. Но гарантий не дам, сами понимаете.
– А не могут они просто навести валашцев? – спросил Злой. – Дадут знать в гарнизон Речного Мыса, например, а оттуда горцы-иррегуляры прискачут. А вы в чистом поле.
– Гарантировать, что такого не будет, не можем, я уже сказал, – вздохнул усатый. – Но другого способа вытащить «каплунов» из берлог не было, они и слышать ничего не хотели. Только когда мы уже сказали, что вот-вот выступим и восстание начнем, тут они засуетились.
– Мы туда людей послали, следить, – добавил коренастый хриплым, словно простуженным голосом. – Покуда велели на равнину не соваться, но подступы у них под присмотром. Если уходить придется – заслоном будут.
– Понятно, – кивнул Злой и явно задумался.
– Ваша охрана и их охрана вместе будут? – спросил Хорг.
– Нет, в разные стороны разъедутся, – заговорил снова коренастый, и я заметил ножевой шрам у него на горле. – Они потому и согласились, что там вокруг все видно, скрытно не подберешься.
– На карте покажи, – сказал сотник, нахмурившись.
Задача перед ним стояла непростая – как убить десять человек, у которых полсотни бойцов охраны, да еще и навести на ложный след. А это значит, что свидетели расправы должны быть. Кто будет расправляться – тут и гадать не надо, не зря валашских беглых у нас целый взвод.
Пункт встречи «каплуны», которых, как я понял, называли так за примиренческую позицию, выбрали разумно. Действительно, место открытое, в середине какое-то строение с пометкой «Монастырь». Орден Реки, интересно. Мало их вообще-то, и мало о них говорят. В жизнь мирскую не лезут, поклоняются Брату с Сестрой, то есть не еретики, но как-то своеобразно, по слухам, то есть возможные схизматики. Раньше на них внимания не обращали, но после церковного раскола начали замечать – не стало прежней терпимости, что монофизиты, что обновленцы, все на том стоят, что только их вера единственно верная, а все остальное лишь схизмы, трещины на прежде монолитном теле церкви. А вообще вижу – страшное время наступает, если пастыри духовные до прямой вражды дошли, до того, что крови друг друга ищут. Страшное.
– А от высокосвященного Мирга что слышно? – снова вступил в разговор Злой. – Как-то вы о нем умолчали.
– А что высокосвященный? – чуть пожал плечами усатый. – Высокосвященный слухи распускает о том, что высокосвященный Ларде, опорный столп монофизитствующих в Свирре, в соседнем Ирбе убийство организовал за владение рудником. Совместно с валашским посланником, от алчности и укоренившегося в душе зла, кое проистекает от неправильной веры и поношения веры истинной. Народ волнуется, Миргу всегда верили. Как известие дойдет о том, что валашцы эдакое злодейство сотворили, – он предаст их проклятию, а заодно и против Ларде выступит.
– А сколько всего людей выставить сможете? – спросил уже Хорг, обращаясь к коренастому.
– Всего до двух тысяч, – сразу ответил тот.
– А таких, что и в самом деле воевать умеют? – уточнил сотник.
– Сотни четыре, – внес поправки коренастый. – Но в крепком месте и остальные отбиваться смогут. А вот пушек у нас вообще нет, ни единой.
– Откуда им браться, – тихо хмыкнул Злой.
– Пушки есть в гарнизонах, – сказал Хорг. – Ладно, теперь задачи поставлю. Пока два взвода задействуем.
И он обернулся к нам с Дарием.

15

Хоть задачи нам и поставили, но еще трое суток мы должны были оставаться в лагере, упрятанном в горной долине. Теперь, в свете нового дня, мне удалось рассмотреть ее внимательней, после чего осталось только признать, что она была подобрана с умом. Окружающие невысокие хребты, сплошь заросшие деревьями и густым орешником, господствовали не только над долиной, но и над пространством по обратную их сторону, предоставив тем самым идеальные позиции для расположения секретов. Ни с какой стороны к нам теперь невозможно было подойти скрытно.
Когда же я выехал за пределы этих хребтов, то поразился еще больше – со стороны даже сама долина никак не угадывалась, казалось, что горы прижались друг к другу вплотную, без всякого разрыва. Тайник природный, не знаешь – мимо проедешь.
К каждому из наших взводов придали по проводнику из местных егерей, служащих владетелю Бри Блеклому – тому самому усатому альбиносу, который был в палатке у Хорга. Он же, кстати, и владел этими самыми землями. С нашим взводом остался Ольм – невысокий кривоногий мужичок с хитрыми глазами и короткой всклокоченной черной бородой, непривычно для конника вооруженный длинной пехотной винтовкой. Из нее он, если его словам верить, мог попасть пулей в игральную карту на двухстах шагах. И когда Бролт, командовавший вторым десятком взвода, в таком таланте егеря усомнился, тот немедленно сомнения развеял, к тому же разбогатев на две серебряные монеты, которых Бролт, в свою очередь, лишился, проспорив. Стрелял Ольм действительно здорово.
Вел он нашу кавалькаду какими-то невероятными, но вполне проходимыми тропами – недаром, с его слов, служил в егерях у местного владетеля уже пятнадцать лет. За весь поход не встретили ни единой живой души, хотя зверья всякого видели много и даже охотились – подстрелили для котла двух небольших оленей, на которых, со слов все того же Ольма, местные леса были богаты. Он же их и подстрелил, собственно говоря, никому больше такое дело не доверив.
До места шли два дня, путь был хоть и не дальний, но очень путаный. Тропа вилась, как веревка, брошенная на пол да размотавшаяся. В горах, пусть даже таких, как эти, не слишком высоких, пологих и заросших лесом, прямых путей не бывает. Каждый шаг или следует ущелью, или огибает холм, и никак иначе. Еще такие места для засад хороши – мало путей, нет места для маневра, умный засадник способен много врагов положить, оставшись невредимым, если позицию с умом выберет.
На исходе второго дня Ольм привел нас в тихое место, небольшое ущелье, где мы встали биваком, выставив на склонах секреты. Отсюда до места встречи «голытьбы» владетельской с богатыми «каплунами» было всего восемь верст по дороге.
На утро я назначил рекогносцировку, взяв с собой кроме Ольма, без которого никуда, лишь валашца Дария и Барата, на всякий случай, за посыльного и коновода. Выехали с рассветом, Ольм вел по-прежнему уверенно и безошибочно. Мягкий топот копыт заглушался пением птиц, словно состязавшихся в том, чтобы старательней и громче пропеть хвалу наступившему новому дню. Пахло хвоей – нас со всех сторон окружали горные сосны с причудливо изогнутыми стволами и ветками, и удивительно длинными пушистыми иголками, которые опадали ковром на тропу.
– Земля здесь уже монастырская, – пояснил Ольм. – Владетель наш, господин Бри, говорил не раз, что если здешний лес вырубить и оливки посадить, так озолотишься, но монастырь землю продавать или в аренду давать отказывается.
– А если война начнется? – равнодушным голосом, но все же с долей любопытства спросил Дарий.
– Чего не знаю, за то не скажу, – помотал головой проводник, а после добавил: – Но планы у владетеля есть какие-то, не может не быть. У семьи их земель раньше было раза в три больше, но как-то растерялись все. Что валашские «клопы» за налоги забрали да и продали с молотка, а что и сами потеряли – дед владетеля большой любитель был серебром посорить, так и спустил половину достояния. Хорошо, что окочурился вовремя, от неумеренности, а то бы мой владетель и вовсе без порток остался.
– А к кому владение-то отошло, то, что с молотка отдали? – уточнил я.
– Так Бальму, двоюродному брату Пера, что у «каплунов» за главного, – усмехнулся Ольм. – Аккурат вот от той горы, где монастырские земли кончаются, и вон туда на все двадцать верст. Там и оливки, и виноград, и цитрусы всякие. Добрые земли.
– Не забыл о них владетель Бри, стало быть? – с легкой подначкой спросил Дарий.
– Да как о них забудешь? – вроде даже удивился вопросу Ольм. – Оно ведь ему и сейчас свое, в мыслях-то, даром что чужие руки держат.
– Это верно, мыслями многое охватить можно, – уже откровенно засмеялся Дарий. – Хоть соседское, а хоть и княжеское. В мыслях оно всегда к тебе ладно прикладывается, как ленты к невесте, когда та у зеркала крутится.
Ольм гоготнул негромко, от чего я решил, что владетеля своего он уважает умеренно, глотку за его честь рвать не кинется. Хотя… за такого бы и я не кинулся, будь я у него на службе, не произвел он доброго впечатления как-то.
Тропа вилась вдоль ручья, хрустального и звонкого, против его течения, и вскоре привела к малой полянке, окружавшей водопад, серебристой колонной срывавшийся с высоты аршин в пятнадцать и бивший в гладкую поверхность крошечного озерца, окруженного серыми валунами. Места здесь были столь чудесны и живописны, что даже не думалось о том, что сюда неумолимо идет война. Сама подобная мысль здесь была неуместна, она словно пачкала ту чистоту, что окружала нас со всех сторон.
– Барат, с лошадьми, – приказал я, обернувшись к молодому вольному. – Будем часа через три. Если к полудню не вернемся – уходи к лагерю, доложи Нигану, он тогда за старшего.
– Так, мастер взводный, – доложился тот и принял от меня поводья Кузнеца.
Проблем я, если честно, сейчас никаких не ждал, но порядок прежде меня придуман, а мне только следовать ему остается.
Ольм повел нас дальше вверх по склону, по такой незаметной тропе, скорее даже просвету в зарослях, который заметить, не зная, и вовсе невозможно. Шел он вроде и неторопливо, но вместе с тем ровно и быстро, легко и сноровисто, как умеют ходить горцы, привыкшие беречь силы в горах. Я вроде и сам легкому шагу обучен, у вольных навык подкрасться тихо чуть не за самое важное боевое умение считается, но вот так, как Ольм, – не умею. А может быть, просто тяжеловат, я его раза в полтора больше.
Ольм шел сторожко, скинув с плеча свою длинную винтовку и загнав патрон в ствол. Это правильно, если ты воюешь, то ходи всегда к стрельбе готовым, ждешь ты противника или нет. Я тоже нес свой карабин в руках, а указательный палец правой руки ласкал машинально скобу у спуска, словно нуждаясь в постоянном напоминании о том, что вот, всего на дюйм в сторону, одно движение – и свинцовая пуля вылетит из ствола, чтобы поразить появившегося врага.
Тропа вела вверх, пересекая склон по диагонали, ноги подгибались в щиколотках, быстро уставая от непривычного положения. Становилось жарко, возле лица вились какие-то мелкие, но назойливые и кусачие мошки, от которых постоянно приходилось отмахиваться.
Затем тропа вывела на вершину хребта, поросшую все теми же соснами, и Ольм сделал нам знак «стоп», сам присев на колено за обросшим со всех сторон сухой травой валуном.
– Вон монастырь, – сказал он, указав на скопление небольших каменных домиков за невысоким забором.
Достав из футляра подзорную трубу, я разложил ее, наведя на строения. С десяток домиков, маленьких, явно выложенных своими руками из местного слоящегося камня, из которого в этих краях все строят. В середине – вроде маленькой площади, в которой под навесом видна каменная же чаша с факелом в середине. Огонь и Вода, символы Брата с Сестрой, Заступника и Искупительницы. Возле бассейна сидел на корточках седой человек в буром дерюжном балахоне, подновлявший кладку. Рядом с ним виднелось маленькое ведро с известкой и грудка камней, из которой он время от времени выбирал подходящий.
– Встреча где будет? – спросил я Ольма.
– Вон там, распадок между горами, туда еще дорога ведет, видишь?
– Так… – заглянул я в карту. – Понял. Охрана «каплунов»… за тем поворотом будет, так?
– Так и есть, – кивнул проводник. – Оттуда пять верст до старой винодельни, где переговоры.
Я снова глянул в карту. Дорога одна, «каплуны» придут с этой стороны, «голытьба» – с противоположной. Тут долина открытая, от этого самого места и еще на несколько верст почти что ровное поле, пересекаемое рекой. Как раз у монастыря каменный мостик через нее перекинут, небось монахами и построенный. Места для засады здесь нет. Дальше на склоны у поворота дороги не заберешься, охрана заметит, да и наверняка эти места осмотрит перед тем, как их владетели проедут. Я бы так и сделал на их месте, а противника считать дурнее себя – верный путь к поражению. Обратно поедут по открытому месту, тут засаду быстро тоже не устроишь, а когда доберутся до высот по ту сторону долины, то можно быть уверенными в том, что окажутся в безопасности. Сколько охраны с собой брать – договор только места переговоров касается, а вот в укромном месте поодаль еще людей разместить – словно боги велели, дурак последний так не сделает.
От подножия горы, с которой мы сейчас местность осматриваем, до монастыря шагов семьсот. Не так уж много, если бегом, то можно быстро добраться. А дальше что? А дальше святотатство совершить придется. Чего уж там, список грехов только открывается, еще много что в него добавить придется. А вот «каплуны», как мне кажется, до такого пока не додумались, мирным мышлением живут. За что и поплатятся.

16

Ольм ушел от отряда, засев в одному ему известном месте в ожидании вестей. Мы же двое суток спали да сидели в секретах, которые я усилил до пределов разумного. Надо было и людей занять, и бдительность проявить. Пока ведь мы на слово верим тутошним владетелям да их помощникам, а кто его знает, в чем их истинная цель? На богов надейся, но коня привязывай, недаром так всегда говорили. Вот на нас посмотри: говорим одно, планируем другое, а делаем и вовсе третье. Чем другие хуже? Это только у змеи язык раздвоен, чтобы лгать легче было, а человек и так справляется лучше любого змея.
Вскрыли тюки, что везли с собой, и извлекли оттуда валашскую форму. Присмотревшись, увидел, что пошив не казенных валашских мастерских, а какой-то непонятный. Видать, Круглый Арио озаботился, заказал где-то. А так и не отличишь – мундиры серые, воротники и погоны красные, кожаные кавалерийские каски тоже серые с лакированными козырьками. На груди и рукаве эмблема Третьего Драгунского полка, как раз в этих краях и расквартированного. Все продумано, все предусмотрено у «старшего приказчика».
Дарий, как дезертир из валашских драгун, взялся приводить внешний вид нашей банды «в соответствие». Это как раз труднее всего и оказалось, потому как бойцы были сплошь бывалые, каждый привык к тому, как у него оружие прилажено и снаряжение, и менять все это перед боем по валашскому уставу никто не хотел. Иные и вовсе полагали, что это к неудаче.
Ольм прибежал среди ночи, растолкал меня.
– Что?
– С утра встреча будет, как и планировалось, мастер взводный, – доложился он.
– Хорошо, – кивнул я, потерев лицо руками, чтобы согнать сон.
Умылся холодной водой, Барату приказал ставить чайник, не до сна теперь будет. Сам же с валашцем Дарием засел над картой с пометками, пройтись по плану в последний раз, подробно, поискать слабые места и ошибки. Его задача была проще моей, атаковать отходящих «каплунов» с их охраной в конном строю, так, чтобы они поверили, что напоролись на валашских драгун, и гнать на засаду. А вот засаду устроить – уже моя забота, и тут провалиться нельзя, возможность всего одна.
Взводы разделились, коноводы валашцев взяли наших лошадей, которых погонят следом за своим строем, нам же предстояло выдвигаться в пешем порядке. Десятники осмотрели оружие и снаряжение бойцов, доложили о готовности. Ольм снова возглавил колонну и взвод вольных, одетых в мундиры смертного врага, потянулся за ним следом, как нить за иглой.
Шли быстро, стараясь не терять времени. Слышалось тяжелое дыхание многих людей, топот сапог, иногда позвякивало железо. Ольм время от времени морщился, недовольный таким шумом, но это уже не было важно. Сейчас главное не скрытность, а скорость.
Перебравшись через хребет, пошли вниз, что было еще труднее, кожаные подошвы оскальзывались на засыпанной сухими иголками тропе. Когда добрались до подножия, остановились, залегли в кустарнике и за стволами сосен. Теперь надо было ждать.
Пролежали больше часа, на дороге не было никакого движения. Пару раз крестьянские лошадки провезли груженные хворостом возы – монастырь не только не запрещал сбор валежника в своих лесах, но даже поощрял, вот беднота местная и пользовалась. Однажды прошла группка детей, пятеро, размахивающих хворостинами и изображавших какую-то кровавую битву. И лишь потом, когда дети скрылись за изгибом дороги, превратившись в маленькие точки, едва заметные даже в подзорную трубу, появились те, кого мы ждали.
Группа из примерно тридцати всадников шла по дороге рысью, поднимая за собой облако пыли. Пригляделся. Все справные, на сытых конях, хорошо вооруженные. Владетелей видно сразу, и по одежде, и по осанке, и по чванным мордам. А что, они тут, после валашского князя и его «клопов», самая большая власть.
Всадники перебрались через мост, проскакали мимо монастыря и, следуя повороту дороги, повернулись к нам почти что спинами. Будь мы ближе, так стрелять было бы проще простого, прямо как в ярмарочном тире мишени выстроились. Подстрели всех жестяных всадников – и балаганщик даст тебе игрушку, мяч какой-нибудь или свистульку.
Отряд удалялся от нас, закрываемый завесой пыли, и вскоре скрылся за пологим склоном небольшой горы, на другом краю долины.
– Пошли! – скомандовал я, вскакивая на ноги.
Подгонять никого не было нужды, все понимали, что открытое пространство до монастыря надо пробежать как можно быстрее, и самое главное – не дать никому оттуда уйти. Ноги несли меня так, что и Кузнец бы позавидовал такому аллюру. Горячий воздух со свистом врывался в легкие, пот тек на лицо из-под кожаной неудобной каски, мундир, тесноватый и грубый, прилипал к телу.
Ближе и ближе скопление каменных домиков, до них сто шагов осталось, пятьдесят, вот уже рукой подать. Из ближайшего вышел человек в буром балахоне, немолодой, лысый, с короткой седой бородой, взглянул на нас с недоумением. Что могло понадобиться солдатам валашского князя в мирном монастыре? Никогда светская власть не посягала на права власти духовной, не вмешивалась в спокойное течение жизни в монастырских стенах.
Да вот подсказывает мне что-то, что закончились такие мирные времена, церковный раскол все глубже, и за каждой частью расколовшейся Церкви стоят люди со своими интересами. И при этом настолько влиятельные, что способны движением руки бросить в бой целые армии, подкрепляя свое мнение. И мы, красные, взмокшие, пыльные, топающие сапогами и бряцающие железом, и есть наконечник копья, первый отряд тех самых армий, что вскоре пройдут по земле, разметав остатки покоя.
Монах, предчувствуя недоброе, сделал шаг назад, второй, явно размышляя о том, не следует ли обратиться в спасительное бегство, но решить ничего не успел. Вскинув на бегу карабин, я прицелился ему прямо в лицо, крикнув:
– Стой где стоишь!
Его главной реакцией было недоумение. Еще вчера такое было невозможно, это было столь же невероятно, как падение неба на землю, и вся череда чувств отразилась на лице монаха.
Его схватили, грубо, за шиворот, почти сбив с ног, потащили в сторону самого большого из домов монастыря, к трапезной. Мои вольные побежали по домам, пинками распахивая незапертые двери и вытаскивая растерянных и испуганных монахов.
– Всех туда, – показывал я на распахнутые двери трапезной. – Ниган, караул выставь!
Невысокий коренастый вольный с рыжей бородой, по имени Балк, тащил мимо высокого худого старика в таком же буром, как у всех остальных, балахоне. Привлек мое внимание большой бронзовый знак Воды и Огня, свисавший с его шеи. Жестом остановив Балка и отослав его дальше, спросил у старика:
– Отец-настоятель?
Тот лишь кивнул, вежливо и со сдержанным достоинством, затем спросил в свою очередь:
– Что понадобилось армии валашского правителя от малого монастыря, упрятанного между гор?
– От монастыря? – переспросил я. – От монастыря ничего не понадобилось, нам нужны лишь ваши стены и окна, ненадолго. Вреда мы вам не причиним.
– Вы уже причинили, – сказал тот, пристально взглянув мне в глаза. – Вы вошли сюда силой и оружием, вы подняли руку на братьев.
– С этим лучше смириться, – ответил я ему. – Смирение, насколько я помню, тоже приближает человека к духовному совершенству. Если вы не можете повлиять на обстоятельства, то лучше найти в себе силы с ними примириться. Разве не так?
– А разве мы не смирились? – с удивлением поднял бровь настоятель. – Разве кто-то из братии сопротивлялся?
– Тогда о чем мы говорим? – делано удивился я.
– Кстати, вы не валашец, – вдруг сказал настоятель, вглядевшись мне в лицо. – У вас другое произношение. Кто вы на самом деле?
Я молча постучал пальцем по эмблеме полка, что поблескивала на груди моего серого мундира.
– Разумно, что вы не осквернили уста ложью, – усмехнулся настоятель, – а лишь согрешили жестом. Впрочем, я не настаиваю, хотя у меня складывается впечатление, что замыслили вы что-то очень плохое. И нечестное.
– Вы сталкивались с честностью в этом мире? – спросил я его. – Им правят такие силы, которым даже подобное слово незнакомо, и это продолжает вас удивлять?
– Если мы вынуждены принимать подобное со смирением, то это не значит, что мы должны соглашаться с тем, что так и должно быть, – сказал настоятель. – Иначе зачем тогда существует вера и церковь, как не для того, чтобы стремиться это исправить? Дальше прозреть течение реки нашей жизни, сделать воду в ней чище и слаще для утоления жажды?
– Простите, святой брат, но… вы наивны, как мне кажется, – сказал я. – Церковь раскололась даже в единстве веры, а ведь настоящая причина раскола была в презренном металле, в налогах и десятине. Церковь служит земным князьям, укрепляя их власть и помогая править стадом. Разве это не так?
– Впавшие в грех не определяют лицо веры, – сухо ответил настоятель, упрятав сухие тонкие руки в просторных рукавах своего балахона.
– Трещина пролегла не только по телу Церкви, но и по всему обитаемому миру, грядет страшное время, и такие же святые братья, как и вы, идут во главе новых полчищ, готовых жечь и убивать, – начал заводиться я. – Целый народ был выбит на западной границе Валаша, и пусть кто-то мне скажет, что Блаженный Престол не благословил эту бойню? Первый Престол монофизитов, решивший, что князь Орбель Второй вершит доброе дело, убивая целый народ, – они ведь обновленцы, верно?
– Мне нечего ответить, – сказал настоятель. – В глазах Блаженного Престола наш Орден Реки такая же ересь. Пока с нами мирились, но в главном вы правы – грядут плохие времена. Особенно для таких малых схизм, как наша. Не одна, так другая сторона пройдет по нам, втоптав в грязь мимоходом.
– И что вы будете делать? – спросил я, немного удивившись искреннему ответу.
– А что мы можем делать? – пожал тот плечами. – Река времени течет сквозь множество миров, и, может быть, мы окажемся там, где не будут вершить грех убийства, прикрываясь святым. Как знать.
Я вспомнил, в чем была ересь этого самого Ордена Реки. Единые по вере с остальной Церковью, они отрицали единственность человеческой жизни, в которой он должен был поступками своими заслужить достойное посмертие. Монахи ордена полагали, что человеку дается бесконечно жизней, но каждая следующая будет именно такой, какую ты заслужил в предшествующей. А смерть – смерть всего лишь переход через Реку Времен, гибель прежнего и возрождение к новому.
– Как знать, – повторил я за ним. – Могу я вас спросить о чем-то?
– Разумеется, – кивнул он.
– Я видел свою семью у реки. Во сне. Они сказали, что ждут меня.
Вопрос я так и не задал, но настоятель ответил, покачав головой:
– Так вот ты кто и откуда… Они тебя ждут. Ты видел Реку Времен, дающую покой и приют тем, кто ждет, чтобы идти дальше вместе. Но ты должен беречься. Я вижу, какой ты избрал путь – путь мести и крови. Берегись того, кто придет к твоей семье.
– Кто придет к моей семье, святой брат? – спросил я его.
– Все откроется в свое время, – сказал он. – Я не вправе подсказывать тебе ничего, тем более что могу ошибаться и принимать за истину лишь смутное ее отражение в поверхности реки. Отведи меня к братии, больше мне нечего тебе сказать.
Монахов, которых было около двадцати, заперли в трапезной, темной и бедно обставленной. У дверей выставили караул, а остальные бойцы взвода заняли позиции в домиках, у маленьких окон, и за невысокой, примерно по пояс, каменной оградой монастыря, давшей вполне полноценное укрытие. Заметить засаду с дороги было невозможно, а позаботиться о том, чтобы не дать осмотреть место заранее, должны были валашские дезертиры Дария. Пока все шло по плану.
Ожидание тянулось долго, время текло как деготь по шершавой доске. Жара тяжело давила сверху, гудели пчелы над цветами, что выращивались монахами, где-то высоко в небе пели птицы. Картина была такая мирная, что даже самому не верилось в то, что мы этот покой сейчас нарушим.
Дважды в монастыре были посетители. Сначала приехал за святой водой крестьянин на телеге, потом зашли двое пеших пилигримов. И все оказались в трапезной, в окружении запертых там святых братьев. Когда солнце ушло уже далеко за полдень, на дороге вновь показались всадники, те же самые.
– Приготовиться! – крикнул я. – Огонь только по моей команде.
Карабин улегся в узкий проем окна, флажок предохранителя упруго подался под пальцем.
– Выбивать старших, никто не должен уйти! – на всякий случай повторил я уже многократно отданный приказ. – Из охраны несколько должны прорваться. Вопросы?
Вопросов ни у кого не было. Отряд приближался, уже можно было разглядеть в подзорную трубу отдельных всадников. Шли они рысью, впереди несколько человек в дорогой одежде, о чем-то горячо спорящих между собой, за ними, вытянувшись в колонну по два, следовала их охрана.
– Сейчас… сейчас… – пробормотал я, ожидая появления взвода Дария.
Линия кавалеристов в серых мундирах показалась из леса и сразу сорвалась в галоп, одновременно догоняя колонну и двигаясь ей наперехват. За ними коноводы гнали наших коней, но издалека было похоже, что отряд как минимум в два раза больше того, каким был на самом деле. Кто-то из охранников замахал руками, показывая на приближавшихся лжедрагун, в колонне явно растерялись. «Каплуны», наверное, не чувствовали за собой никакой вины перед валашской властью, но сам факт присутствия на переговорах с бунтовщиками мог быть расценен как измена. И сейчас они явно не знали, как правильно реагировать – ждать приближения солдат страшно, а отбиваться – уже преступление, без всяких скидок.
Дарий помог им принять решение. Послышался разбойничий свист, а затем захлопали выстрелы. Меткость их на скаку была невелика, но кто-то все же упал на дорогу, вывалившись из седла. В колонне «каплунов» началась суматоха, затем все всадники разом сорвались с места в карьер, вытягиваясь по дороге длинным неряшливым строем.
Топот лошадиных копыт приближался. Вот до них пятьсот шагов примерно, вот четыреста, вот уже триста, двести…
– Огонь!
Первыми выстрелили четыре гранатомета, выпустив оперенные снаряды по дуге навстречу всадникам, а затем вперегонки затрещали карабины. Все, что я мог скомандовать, я уже скомандовал, поэтому просто приложился к винтовке, выцеливая рослого всадника в шитом золотом голубом сюртуке, который скакал прямо на меня с перекошенным от страха лицом.
Карабин грохнул выстрелом, плюнул облачком свинцового дыма, несильно ударил в плечо. Всадник схватился за грудь, выпал из седла под копыта набегающей сзади толпе. Разом рванули под ногами передних лошадей дымные взрывы гранат, пугая, сбивая с шага и заставляя столкнуться. Началась сумятица, всадники падали на твердую сухую землю, лошади спотыкались и налетали друг на друга. Строй взвода Дария остановился, его кавалеристы вели огонь с седел, облачка серого дыма срывались со стволов карабинов.
Я быстро расстрелял все пять патронов, втолкнул новую обойму, толчком закрыл затвор. Вот какой-то охранник пытается командовать, навести порядок… Прицелился, потянул скользкий крючок спуска. Удар, толчок, убитый завалился вперед, вывалившись из седла и запутавшись ногой в стремени, испуганная лошадь понесла его в поле.
Выбора у людей на дороге не было. Все старшие были выбиты, большинство охранников тоже валялись на дороге в лужах крови. Лишь несколько уцелевших, понимая, что шанс у них всего один, в карьер понеслись к мосту.
– Этих пропустить! – заорал я.
Стрельба продолжалась, еще двое из скачущих выпали из седел, но четверка всадников, обезумевших от страха, пронеслась по мосту, оказавшись на другой стороне реки. Я выбежал из домика, присел на колено у ограды, целясь им вслед. Ничего, даже если трое доскачут, цель достигнута, не надо создавать у них мнение что их специально выпустили.
Я прицелился в спину высокому худому всаднику, прямо в перекрестие ремней, выстрелил. Он дернулся и выпал из седла, заваливаясь назад, кубарем покатился по дороге. Остальные неслись дальше, нахлестывая лошадей плетьми, сопровождаемые облачками пыли, выбиваемыми пулями из земли.
А между тем приближался взвод Дария, а следом за ним наши коноводы. Валашцы проскакали по мосту, продолжая преследование, а вольные, подчиняясь моей команде, вскакивали в седла и строились в боевой порядок.
– Взвод, в колонну по два! В галоп, за мной, марш!
Лошади устать не успели, взялись легко, понеслись за скачущим впереди валашским взводом. Преследуемые оторвались довольно далеко, шагов на четыреста от людей Дария, а те догнать и не пытались, нам надо лишь преследование обозначить, если на другом краю долины у противника заслоны есть. Взводы идут дружно, наш понемногу догоняет передовой, выстраивает уставной интервал. Вот уже мы их пыль глотать начали, она перед нами облаком висит, садится на потные лица, на мундиры, на лошадей.
Трое преследуемых скрылись из виду, прикрытые сосняком, растущим по пологому хребту. И в ту же минуту за деревьями сверкнули вспышки, пыхнуло жидкими облачками дыма. Кто-то из валашцев упал с лошади, замер недвижимо на земле, взвод же, подчиняясь команде, развернулся в линию. Затоптались неуверенно валашцы, начали стрельбу с седел по укрытому за деревьями противнику. Оттуда отвечали огнем, но потерь не было – слишком рано те открыли стрельбу, надо было ближе подпускать, чего мы и боялись на самом деле.
– Взвод, спешиться! Коноводам отвести лошадей! В цепь рассыпаться!
Вот так, испугались мы, пусть так и думают. Коноводы погнали лошадей назад, взвод, вытянувшись редкой цепью, залег, втягиваясь в перестрелку, валашский взвод поступил точно так же. Все слабее и слабее огонь противника из-за деревьев, с нами воюет уже жидкий заслон, прикрывающий отход своих и тоже готовый удариться в бегство в любую минуту. Они нас рассмотрели, они видели валашских драгун, видели, как те расстреляли их товарищей, как перебили владетелей, как осквернили монастырь. Все они видели и все расскажут как надо.

17

Сбор был объявлен в монастыре. Оба взвода, так и не снимая валашских драгунских мундиров, чистили, расседлав, лошадей, поили их из ведер тепловатой, но прозрачной и чистой речной водой.
Братьев никто из трапезной до сих пор не выпустил, а в караул к ним поставили по моему приказу валашцев, чтобы лишние сомнения у них развеять, кто на них напал и кто превратил монастырь в казарму и конюшню.
Большинство вольных были мрачны, такая победа никого особо не вдохновляла, взяли противника скорее даже подлостью, чем хитростью, и гордиться особо было нечем. У меня тоже на душе птицы не пели, но и горевать по убитым я не горевал. Война идет, и крови еще будет. Реки крови, а это так, первые ее капли пролиты. И буду я делать то, что взялся делать, или не буду – ничего уже не изменить. Война назрела как нарыв, и прорваться он может в любую минуту.
Ждали Хорга с остальной частью отряда. Какое у них было дело – нам не докладывали, но думаю, что они тоже подбросили соломы в костер разгорающейся войны. Недаром одеты они были на манер горских иррегуляров на валашской службе – в длинные, до колен, шерстяные накидки, подпоясанные ремнями и портупеями, и в серые с синей каймой шемахи. Ни дать ни взять – «дикие полки», как звали местные не слишком дисциплинированных и при этом злобных и жестоких горцев.
С двумя взводами Хорга прискакал и Злой, в валашском мундире, раненный в руку, которая была небрежно замотана промокшей от крови тряпицей. А за отрядом Хорга Сухорукого двигалось не меньше двух сотен всадников под командой того самого коренастого с резаным горлом, которого мы видели вместе с владетелем Бри в палатке у Хорга. И были эти всадники явно из тех, что могут воевать по-настоящему, как и обещал «резаный».
С этим отрядом прибыл и сам белобрысый владетель Бри Блеклый, окруженный добрым десятком самых настоящих головорезов.
– Строй своих людей! – скомандовал Хорг «резаному», которого, как выяснилось, звали Сергом, и был он в прошлом сотником в армии какого-то северного княжества и дело свое знал. – Командиры взводов – ко мне!
Три сотни, уже серьезная сила. Без обоза, то есть еще и подвижная. Запас самого необходимого везли во вьюках, нагруженных на мулов, которыми обеспечили отряд местные владетели. И дела наши явно пока не закончены, Хорг собирается приказы раздать, кому и что делать полагается.
– Мастера взводные! – обратился он к нашей короткой шеренге. – Пока все идет по плану, но дела наши пока не закончены. Цель операции – захват Речного форта вместе со всей артиллерией. Сумеем – мы молодцы, барон Верген нам этого не забудет. Не сумеем – болваны мы, способные только коров за дойки дергать, а в строю нам делать нечего. Сумеем?
– Должны суметь, – ответил из строя Дарий.
– Вот именно что должны, – уже спокойно сказал Хорг. – А куда нам деваться? Перекроем реку и возьмем пушки – успех всей свиррской кампании обеспечен. Мы действуем быстро, вести до форта дойти пока не должны. Остальные люди Серга перекрывают дороги дальше, чтобы от «каплунов», от тех, что еще уцелели, ни одна весточка до Речного не дошла. А нам надо опередить всех гонцов, быстрым маршем достигнуть форта и захватить как минимум воротный бастион и первую батарею.
Он развернул карту и жестом пригласил всех собраться вокруг.
– Вот здесь, – ткнул он сухой рукой в рисунок. – Если эту батарею берем, то с нее можем держать под обстрелом две другие, вот эту и эту, вторую и третью. А воротный бастион полностью перекрывает вид на дорогу. К нам подойдет батальон пехоты и два эскадрона кавалерии из армии барона. До их подхода захваченное следует удерживать любой ценой. Вопросы есть?
Вопросы были, но немного. Затем все разбежались по взводам, последовала команда строиться. Сотни покидали монастырь, загаженный конским навозом, с вытоптанными и съеденными цветами. Колонна строилась на дороге, и уже сидя во главе своего взвода на Кузнеце, я обратил внимание на владетеля Бри, так и оставшегося возле трапезной. Он явно ждал нашего ухода, и зачем ему это было нужно – и гадать не следовало. Все было написано у него на лице. Он все же решил получить монастырскую землю и посадить здесь оливки. И способ для этого он знал всего один, недаром пальцы его затянутой в замшевую перчатку руки теребили рукоять висевшего на поясе кинжала.
Когда колонна втянулась в поворот дороги, я оглянулся на монастырь и увидел, как Бри во главе своих бандитов вошел в распахнутую дверь трапезной.
– Пусть река принесет тебя в хороший мир, святой брат, – сказал я негромко, адресуясь к настоятелю.
Может, и правы они, и жизней у нас множество. Жаль, не узнал я, кто идет к моей семье, ждущей меня на берегу. Не сказал настоятель.

18

От монастыря до Речного форта было около ста верст по дороге. Дважды мы натыкались на валашские заставы и вырезали их без всяких проблем – никто не был упрежден о том, что началась война, врагов здесь не ждали. Сотня Хорга оторвалась от местного ополчения, захватывала мосты, расчищала дорогу перед всем отрядом.
Крестьяне норовили убраться с дороги перед нами как можно быстрее и дальше, прекрасно понимая, что трудящемуся человеку от солдат хорошего ждать нечего. На второй день настигли неспешно двигавшиеся телеги «клопов» – как называли за темно-красные мундиры и страсть к кровопийству валашских сборщиков налогов. Охранялся обоз взводом драгун, которые не успели сделать ни единого выстрела, разве что только высказали удивление тем, что мундиры на нас знакомые, а вот лица не очень, хотя вроде бы из одного полка.
Мытарей Хорг распорядился повесить на деревьях у дороги, исключительно зарабатывая репутацию благодетеля у местного населения, и в этом угадал. Едва его горцы подтянули повыше хрипящих и задыхающихся сборщиков налогов, откуда-то сразу набежала ликующая толпа крестьян, которые взялись глумиться над висящими на веревках трупами. Они орали, колотили их палками, взрослые и дети, мужчины и женщины, а какой-то особо лихой мальчишка раскачивался на одном из висящих «клопов» как на качелях, вцепившись тому в голые колени – сапоги и портки с него кто-то успел снять, – и пел во все горло что-то неразборчивое. И наши валашские мундиры крестьян в смущение не привели, так глубоко задумываться они, похоже, не умели.
Я подумал о том, что вскоре мытарей Орбеля сменят мытари Дикого Барона, и кто знает, что было лучше для этих крестьян. По крайней мере, при валашской власти войны не было, а теперь она грядет как туча грозовая, и первый ее признак для крестьянина – начнут драть три шкуры, потому что войну кормят деньги. Но пока пусть радуются, прямо как дети у Дерева Урожая на летней ярмарке.
После казни рядом со мной оказался Злой, веселый и довольный. Не ожидая вопросов, сказал:
– Люблю, когда война так идет, как сейчас. Войско Дикого уже границу перешло, основные силы к северу идут, скоро перевалы перекроют, а валашцы даже заметить не успели, что война началась.
– А что с фортом этим не так, что так его срочно брать надо? – спросил я у своего, по обыкновению, всезнающего спутника.
– А ты карту большую смотрел?
– Не довелось, – честно ответил я.
– Смотрел бы – не спрашивал, – сказал тот. – Восточная граница Свирре идет по реке, так? А дальше по той же реке граница между Валашем и Риссом. И по этой же реке связь Рисса с Союзом городов, так?
– Ну… так, да, – кивнул я.
– А форт Речной прямо на мысу стоит, всю реку под контролем держит. Кто им владеет, тот все сообщение контролирует, Риссу сейчас приходится товар из городов сухим путем возить, в обход. А тут война на носу.
Я вспомнил карту, как там границы стыкуются. Получается, что если Свирре у Дикого Барона будет, то верст сто общей границы с Рисским княжеством получится. И товар рекой из городов побережья действительно в Рисс пойдет беспрепятственно.
– Там три батареи, – продолжал Злой. – Могут и по реке бить, и по суше. Прикрыты бастионами, из каждого чуть не рота стрелять может, в центре – цитадель. Крепость сильная, строилась долго, если штурмовать, то много крови прольешь и времени потеряешь, а терять его нельзя. Одна надежда, что вот так, наскоком получится, пока враг сонный и глаз не продрал.
Я лишь кивнул, с этим я был полностью согласен. Преимущество в неожиданности надо использовать полностью, как трубку докурить до последних крошек табака. Дурак тот, кто так не сделает.
– А потом?
– А потом – увидишь, – засмеялся Злой. – Будем ждать Круглого, он все скажет. Великие дела тебя ждут, взводный. Ну и меня, не без того.
Ночь простояли биваком, дали отдых лошадям и людям, уставшим от долгого трудного марша. До форта оставалось всего ничего, несколько верст. Дорогу перекрыли секретами и заставами, не давая даже мухе просочиться в сторону противника, не дать предупредить.
С первыми лучами рассвета все были в седлах. Хорг снова собрал взводных, каждому еще раз довел задачу, раздал перерисованные листы карты, где помечен был путь каждого взвода. Затем сотня пошла к форту.
Застава у ворот служила еще как в мирное время. Вроде и служба неслась исправно, вроде и бдительные, но стрелять сразу в своих не стали, как мы и рассчитывали, первым запуская взвод валашцев. Дарий завязал разговор, ругаясь и грозя нерасторопным всякими карами, те же под напором незнакомого командира в форме знакомого полка совсем растерялись, подались назад. Храпящие лошади теснили караул грудью, на солдат наседали со всех сторон, наши два «драгунских» взвода толпились у перекрытых шлагбаумом ворот, сзади наваливались ругающиеся горцы. Прибежал начальник караула в чине сержанта, начал что-то выяснять… и тут разом взметнулось несколько шашек, даже крикнуть никто не успел. И вся сотня в конном строю рванула в ворота, как река, прорвавшая слабую плотину. Быстрее, быстрее, пока личный состав неприятеля еще в казарме, неодетый и неготовый, не занял позиции для обороны.
Еще не командовали в гарнизоне подъем, бодрствовал лишь караул на бастионах и батареях. Часовые, увидев ворвавшуюся в форт массу конных в своей форме, растерялись, тревогу никто пока не поднимал. Мой взвод скакал по брусчатке в сторону первой батареи, со стен которой на нас таращился часовой с винтовкой на плече, с примкнутым штыком. Я видел, как нервно теребит он ремень своего оружия, чувствуя угрозу, но не в силах взять на себя ответственность за первый выстрел. Когда он все же решился, я был от него шагах в пятидесяти. Он рванул винтовку с плеча, а я выстрелил в него из длинного револьвера.
Пуля попала ему в голову, свалив на месте, но первый выстрел был сделан. И сразу где-то заорал сигнальный горн: «Тревога! Тревога! Враги, враги, враги!». Хлопнул еще выстрел, еще один, но было уже поздно. Валашские дезертиры Дария карабкались по лестнице на вторую батарею, вольные, тоже спешившись, бежали по пологому пандусу на укрепление, горцы Хорга уже ворвались в воротный бастион, и там начиналась приглушенная стенами стрельба. Все, вошли!
Коноводы уводили коней в ворота, чтобы сохранить их в отдалении от боя, в тесноте форта кавалерия больше ничего полезного совершить не могла. Спасибо лошадям, что успели донести нас до батарей до того, как неприятель поднял тревогу.
Я бежал первым, держа револьвер двумя руками, готовый выстрелить во все, что покажется из-за поворота. Вот батарейная площадка, вот четыре шестифунтовые пушки, каждая за круглым каменным бруствером, укрывающим ее до самого ствола. Вот второй часовой, присевший за пушкой и вскинувший винтовку.
Грохнул выстрел, пуля с визгом отрикошетила от гранитной стены у меня за спиной. Захлопали разом несколько револьверов, часовой осел, выронив оружие.
– Вперед! Никого не щадить! – заорал я.
Вот он, первый бой с настоящим врагом. То, к чему я шел и к чему стремился. Передо мной не монахи и не какие-то не желающие воевать землевладельцы, передо мной самый настоящий враг, в мундирах армии валашского князя Орбеля Второго, ни дна ему, ни покрышки.
Вот вход на батарею, вот снарядный погреб, узкая лестница, уходящая в каменный подвал.
– Ниган, к стенам, прикрывай! – командовал я, размахивая револьвером. – Бролт, вскрыть снарядный погреб! И найти вход в потерну, она здесь наверняка есть!
– Так, мастер взводный! – откликнулись десятники.
Десяток Нигана занимал позицию вдоль стены, выкладывая карабины на каменный парапет, такой широкий, что должен был выдержать, наверное, и удар снаряда из осадной пушки. Хлопали выстрелы со стороны казарм, пули с громкими щелчками били по камню, но нанести вред нам пока не получалось. Появилось время оглядеться.
Батарея была построена умно, так, чтобы можно было использовать полевые пушки на колесах, причем стрелять они могли во все стороны, и по реке, и по подступам к форту с суши. От штурма батарею прикрывали бастионы со стрелковыми ячейками и картечницами, по одной на каждое укрепление. Но в главном Хорг был прав, когда планировал, – каждая из батарей могла простреливаться прямой наводкой с любой из двух других. И сейчас надо во что бы то ни стало добыть из погреба снаряды, до того, как противник на третьей батарее успеет сделать это до нас.
– Ниган, не давайте никому даже подойти к пушкам, понятно? – присел я рядом с десятником. – Бейте по всему, что шевельнется, если они успеют зарядиться раньше нас – нам хана.
– А эти, на второй батарее, что удумали? – спросил он. – Там долго не продержишься и подкрепления туда не перекинешь.
– Они пушки взорвут и отойдут к нам, – ответил я. – Насчет того, что держаться там не выйдет, ты прав. Там все простреливается со всех сторон, сомнут их.
Солдату вскочить по тревоге много времени не надо, из казарм на противоположной стороне форта начали выбегать люди, кто одетый по форме, а кто и наполовину в нижнем белье, разве что вооруженный. Люди десятка Нигана открыли частый огонь, трое или четверо упали, остальные бросились кто куда, кто обратно в двери, а кто и к бастионам. Пока единого командования у противника заметно не было, ну да это дело времени. Их в форте чуть не батальон, а нас всего сотня, и еще две сотни ополчения Серга подойдут часа через два, не раньше. А не удержим позицию, так и не подойдут вовсе.
Рванул недалекий взрыв, послышались ликующие крики людей из второго взвода – дверь в снарядный погреб прошли. Я лишь крикнул, напоминая:
– Потерну ищите! Иначе по ней прямо сюда пройдут – и все, тут нам и конец! Ищите, носом землю ройте!
Крепость здесь старая, построенная добротно. Бастионы и батареи соединены траншеями, отделанными камнем, но этого недостаточно, наверняка должны быть подземные ходы, по-другому такие сооружения и не строились, не бывает так. За многие годы здесь можно было такого накопать – сам не поверишь. Точно есть потерна, не может ее не быть.
У стены третьей батареи начали собираться люди и явно не просто так. Тщательно прицеливаясь, я раза четыре выстрелил в них из карабина, вроде даже в кого-то попал, затем оглянулся. Снаряды уже несли из погреба, и сам Бролт сидел на корточках за пушкой, наводя ее прямо через ствол, расстояние тут было рукой подать. Панорам и прицелов не было, их командиры орудий с собой в казарму уносили, на всякий случай, но нам они на такой дистанции боя и не нужны, тут плевком достать можно.
Четыре взрыва, один за другим, рванули на второй батарее. Поднялись облака серого дыма, полностью закрывшие обзор на батарею, вверх полетели колеса лафетов и какие-то железяки. Подрывных зарядов люди Дария не пожалели, заложили от всей души.
– Прикрывай их! – закричал я, прикладываясь к винтовке.
От второй батареи к нашей изо всех сил бежали люди, им вслед стреляли. Один упал, заскользив по брусчатке, затем еще один свалился, уже почти у самой стены укрепления. Затопали сапоги по каменному пандусу, на батарею забежал сам Дарий, запыхавшийся до хрипа, пыльный и грязный, с каким-то сумасшедшим и одновременно довольным лицом.
– Видал? – крикнул он мне. – Все четыре в щепки! Теперь ты здесь не напортачь.
– Занять оборону! – скомандовал я ему, и Дарий, обернувшись к своим, повторил приказ.
Те сноровисто разобрались по позициям вдоль парапета, огонь с нашей стороны усилился, заставив мелкие группы противника, уже двигающиеся вдоль стен в нашу сторону, искать себе укрытие. Но, похоже, враг приходит в себя, скоро валашцы соберутся с силами и начнут атаковать. И вот тогда станет жарко.
На третьей батарее началось какое-то движение, мы снова перенесли ружейный огонь туда. Хорошо, что мы находились немного выше, с нашей позиции простреливалось все пространство батареи почти что насквозь, а вот по нас бить было сложнее. Зато нас уже начали доставать огнем из казармы и боковых бойниц одного из бастионов, а вот это было намного хуже.
– Внимание! Огонь! – послышался крик Бролта, и стоящая почти что у меня за спиной пушка ахнула первым выстрелом.
Пахнуло дымом и жаром, ударило по ушам кувалдой. Чугунная граната весом в четырнадцать фунтов угодила в самый центр лафета ближайшей к нам пушки на третьей батарее, разнеся его вдребезги и вырвав ствол. Тот закрутился, как брошенная городошником бита, пролетел по батарее, снеся пробегавшего солдата, убив его на месте, и врезался в гранитную стену, выбив огромный пучок искр. Расчет нашего орудия радостно заорал, кто-то свистнул в два пальца.
Стрельба усилилась, били уже со всех сторон. Упал кто-то из валашцев с залитым кровью лицом, выронив карабин, свалился вольный возле пушки, схватившись за живот. Сквозь словно ватой забитые после пушечного выстрела уши я услышал, как снова жадно лязгнул затвор орудия. На этот раз я успел уши заткнуть, пригнувшись за парапетом, и ощутил выстрел больше всем телом, чем слухом. Снова ударило жаром, и вторая пушка на вражеской батарее разлетелась на части. С четырехсот шагов примерно, сколько было до третьей батареи от нас, промахнуться и без прицела почти невозможно.
Кто-то постучал мне по плечу, я обернулся – Барат.
– Мастер взводный, там снизу ход нашли!
– Ниган! – крикнул я десятнику. – Дай четверых вниз, потерну перекрыть! Барат, веди!
– А кто тут останется? – растерялся десятник.
– Валашцы и остаток твоих! А потом от пушки люди вернутся!
У пушки становилось все жарче, пули щелкали по камню, выбивая искры и облачка пыли. Противник определился, наконец, откуда исходит основная угроза, и делал все, чтобы не дать нам разнести оставшуюся в его руках батарею. Прямо перед моими глазами рыжебородый Балк упал, схватившись за шею. Сам Бролт был ранен в ногу, штанина уже пропиталась кровью, но он продолжал вертеть маховичок пушки, сдвигая ее ствол на следующую цель.
– Снаряд!
Батарею противника мы снесли всю, подчистую. Это стоило нам десятка людей, из валашского взвода и вольных, поровну из каждого. Валашцы были лучше укрыты за парапетом и поначалу несли меньше потерь, но ровно в тот миг, когда уже дважды раненный Бролт снес последнее орудие, раздался свист и прямо на батарее разорвались две осколочные бомбы, окутав всех вонючим дымом и сыпанув железной сечкой осколков по людям. Еще две рванули дальше, за стеной, не причинив вреда.
– Бомбометы в цитадели! – отчаянно закричал Дарий, зажимая ладонью обильно сочащуюся кровью рану на плече. – Разведка, мать ее к демонам, прохлопала!
Это верно, про бомбометы ни Хорг, ни Злой ни слова не сказали. А те, по всему судя, стояли во дворе цитадели и спокойно выпускали в воздух оперенные бомбы весом в половину пуда и способные лететь почти на две тысячи шагов. И укрыться на плоской площадке батареи от них было негде, падали они прямо сверху.
– Надо рвать пушки и отходить к бастиону! – крикнул мне Дарий. – Долго здесь не продержимся, бомбами всех выбьют!
Тут он был прав, отбиваться под обстрелом что из винтовок, что даже из пушек – никакой пользы. Жизни нам минуты останутся, головы не поднять, а вскоре сюда и валашская пехота штурмом войдет, и противопоставить ей нечего. Снизу войдет, подземным ходом, и заберет батарею обратно. И самая большая проблема – неприятель у нас инициативу заберет, а при таком его большом численном перевесе это, считай, верная его победа. Так мы и ополченческого подкрепления не дождемся, не то что солдат Дикого Барона. Да и еще такое дело – не добежим мы со всеми ранеными до бастиона, там пространство простреливается, всех положат.
Взгляд мой упал на узкую лестницу, ведущую в снарядный погреб. Если там несколько человек посадить, то они сумеют от целой роты отбиваться, и бомбе туда точно не залететь, вход хитрый и на такое рассчитан. И там же, дальше, вход в подземную потерну. А подступы к батарее неплохо из бастиона прикрыты, и там уже успели подтащить к бойнице и привести в действие картечницу, которая гулко грохотала, выпускала целые клубы сизого дыма и поливала территорию форта тяжелыми пулями. Да и сама батарея сверху хорошо простреливается, не получится у защитников форта там свободно разгуливать.
Нет, пушки мы портить не будем, может, еще и пригодятся.
– За мной! – закричал я. – Раненых не оставлять, все вниз! Дарий, веди своих!
Валашец недаром числился ветераном, лишних вопросов задавать не стал, а сразу взялся раздавать приказы зычным, как труба, голосом. Еще одна бомба разорвалась на батарее, задев осколками кого-то из валашцев, но не тяжело. Все дружно рванули к лестнице, таща на себе раненых, спустились вниз, даже не толкаясь.
Внизу было прохладно и просторно. Снарядный погреб был закрыт от всех случайных бед, перед ним была немалого размера комната, в которой легко уместились остатки наших двух взводов. Даже стрельба доносилась сюда приглушенно, и взрыв очередной бомбы на батарее уже не ударил по ушам кузнечным молотом.
В стенах было несколько малых бойниц, сделанных даже не для обороны, а для того, чтобы часовой у снарядного погреба мог выглядывать и чтобы внутрь свет попадал. Но расположены они были правильно, смотрели на казарму с цитаделью. Я выглянул в одну, приложившись к карабину, выцелил и свалил валашского солдата, стрелявшего по нас с колена, а затем сам укрылся от нескольких пуль, защелкавших вокруг окошка. Но это ничего, воевать отсюда можно, так что батарею пока бросать не будем.
Раненых разместили у дальней стены, ими сразу занялись взводные лекари. Если их считать, то нас почти ополовинили, а бой только начался. Несколько человек взяли на прицел лестницу, встав на колено и укрывшись за массивными колоннами, поддерживающими тяжелый свод. Остальные пристроились у бойниц, выглядывая и постреливая, стараясь при этом экономить патроны. Сколько нам здесь сидеть – никто не знает.
– Дарий, на тебе спуск в погреба, – сказал я валашскому взводному. – Чтобы ни одна тварь не то что спуститься, но даже ступить на лестницу не могла. А я со своими в потерну сунусь, попытаюсь дальше пройти.
– А смысл?
– А запутать врага хотя бы, – сказал я, отдуваясь. – Пусть думает, что мы штурм готовим или мину закладываем. Нам бы время выиграть. И батарею надо удерживать любым путем. Эй, факелы не потеряли? – крикнул я своим.
Факелы нашлись. Немного, но были, их всегда с собой возили во вьюках, кто знает, куда придется лезть. Нашлись и две шахтерские масляные лампы, висящие на крючках возле распахнутой двери, ведущей в подземный ход. Отобрав десяток человек, повел их вниз, туда, откуда тянуло сыростью и холодом.
Потерна была не слишком глубокая, куда мельче, чем показалось сначала. У самого входа в нее я долго сидел, прислушиваясь, но ничего подозрительного не услышал, никто не пытался атаковать нас из-под земли. Оно и понятно, у противника ума вполне хватило сообразить, что уж если мы батарею захватили, то и выход из патерны перекроем наверняка. Интересно, а что они думают по поводу того, что к ним может кто-то наведаться? А вот и проверим.
Так, она в две стороны ведет… Если налево, то это куда? Не к воротному ли бастиону? А ведь наверняка. И тогда это хорошо, у нас связь между отрядами есть, а в воротном бастионе по плану караулка была и при ней арсенал, откуда патронами пополниться можно.
– Вилан! – окликнул я одного бойца. – По коридору до конца иди, глянь, куда ведет. Если не дальше чем в трех сотнях шагов подъем наверх будет – наверняка к нашим выйдешь. Связь установи. Если ход заметно дальше ведет – возвращайся, не рискуй, понял?
– Так, мастер взводный, – ответил тот и, получив от меня один масляный фонарь, убежал по коридору.
Так, а нам направо, там уже наших точно нет. Послать кого-то вперед себя совести не хватило, так первым и пошел, в одной руке фонарь, толком ни черта не освещающий, в другой револьвер наготове. Остальные шли за мной гуськом, факелы пока не зажигали. Пройдя шагов двадцать, обнаружили, что в потерне есть свет. Тусклый и слабый, но достаточный для того, чтобы идти по ней не спотыкаясь, без всяких фонарей, по которым так хорошо целиться из засады. Приглядевшись, обнаружили световые колодцы, закрытые сверху решетками. Широкие колодцы, человек протиснется. И уже при их свете разглядели подземный ход – под ногами здесь сток широкий и воняет здорово, грязью и гнильем всяким. Вот теперь понятно, что тут к чему, подземные ходы по канализации идут, по которой в иное время дождевая вода в реку стекает.
Одна проблема – решетки лежат высоко, и никаких ступенек туда не предусмотрено. А так… так они через каждые шагов пятьдесят, и это может быть слабым местом суматошно мечущегося противника. Надо только придумать, как в это слабое место ударить.
– Ниган, сколько до казармы от батареи было?
– Шагов триста, триста пятьдесят, может быть, – ответил десятник, почесав в бороде.
– А мы от спуска… шагов пятьдесят прошли, – прикинул я. – Значит, так: тихо идем вперед, отсчитываем решетки. Нам надо найти самую ближнюю к казармам, а еще лучше – уже за казармой, если ход туда идет. Неплохо бы к цитадели, но туда просто так с улицы не забежишь, а в казарме двери нараспашку.
– Ага, понял, – кивнул тот, вытаскивая из кобуры револьвер, с которым в тоннеле куда удобней и проще поворачиваться, чем с карабином.
– Тогда тихо, ни звука, – скомандовал я.
Не шуметь было несложно, под ногами в канализации скопился многолетний слой песка и сухой грязи, поглощавший звук шагов лучше любого ковра. Казалось, что наше дыхание здесь самый громкий звук и эхо от него летит дальше по тоннелю, достигая слуха врага через все звуки боя.
Колодцы были частыми, через каждые пятьдесят шагов примерно. Спускались же в тоннель они под разными углами. Некоторые сверху, а некоторые под наклоном. Видать, так удобней было размещать их на улицах, в тех местах, куда в дожди стекала вода. Затем была развилка, заставившая ненадолго задуматься, но потом мы сообразили, что правый рукав ведет как раз к цитадели, а левый – то, что нам и нужно, путь к казарме.
На перекрестке я оставил двоих и приказал поднимать шум сразу, если кто-то придет со стороны цитадели. А мы вдвоем пошли дальше, отсчитывая колодцы.
Когда мы прошли пять колодцев, то на шестом услышали, что звук ружейной стрельбы стал заметно громче, от чего я заключил, что мы совсем рядом с казармой. Осталось только сообразить, в какое место выводит колодец. А то выбраться, может, и удастся, но только прямо под ружья валашских солдат. Надо нам такое?
Последний колодец был под наклоном, так что забраться в него можно было и без лестницы, разве что с трудом, и риск свалиться обратно был велик, как метод наступления такое не годилось.
– Еще пройдем, – шепнул я. – Это мы как раз перед казармой, а как там дальше?
Лестницу вверх мы нашли шагов через тридцать после того, как прошли колодец. Куда она ведет – и гадать не надо было, это был спуск в потерну из казармы. Долго прислушивались снова, но ничего подозрительного не обнаружили. Свет сверху не падал, массивная дверь выхода была, похоже, заперта. Шума с той стороны тоже никакого не доносилось, я поднялся прямо к ней и приложился ухом.
Взломать бы, но это вряд ли получится, дверь железная, из толстого листа, так просто не вышибешь. И шуму наделаешь. Только…
Я огляделся. Ход здесь узкий и наверняка идет под стеной в подвал казармы. Иначе никак не получится, да и не бывает по-другому. Там наверняка оружейки, склады и прочее, я еще и сам помню нашу казарму, в которой валашскую службу нес. Получается, что у нас под казарму самая настоящая мина подведена, только с ней одна проблема – больно все крепкое вокруг, малым зарядом не снесешь, а больших мы с собой не тащили. Но зато у нас есть снарядный погреб батареи, в котором чугунных бомб для шестифунтовок до самого потолка.
– Выход в потерну из казармы на прицел, – скомандовал я. – Ты, ты и ты. Остальные назад, каждому по две бомбы в руки в погребе – и сюда. Десятник, у тебя заряды?
– Так, мастер взводный, у меня, – доложился Ниган. – Только прости, смысла не вижу. Взорвем дверь мы, а дальше? Кто нам туда сунуться даст?
– А мы и соваться не будем, – ответил я. – Но силы они туда оттянут, время выиграем. А так по потерне ни нам к ним не пройти, ни им к нам. Была бы возможность, я бы весь ход к двери бомбами заложил и рванул, вся бы казарма завалилась, но не дадут.
– Не дадут, – эхом откликнулся десятник.
Через колодцы было слышно, как на поверхности кипит стрельба. Похоже, что валашцы раза два ходили в атаку, но были отбиты. Сразу несколько картечниц монотонно долбили со всех сторон, слышались взрывы, крики, свистки десятников.
– Батарею отбить пытались, – сообщил Ниган, прибежавший с очередной парой снарядов. – Отбились, из бастиона пособили, но тяжело. Ополченцев пока нет, людей всего ничего. Вилан до воротного бастиона дошел, ход как раз дотуда, и дальше не ведет. Ящик патронов притащил к карабинам.
– Это хорошо. А с этими… ладно, отвлечем сейчас, – ответил я ему, не отводя ствола револьвера от двери наверху лестницы. – Закладываем. И заряд давай, хватит.
Чугунные остроголовые бомбы лежали небольшим штабелем под самой дверью. Ниган присел, закладывая подрывные заряды под боеприпасы. Должно сработать, куда оно денется. Моток порохового шнура раскрутился по всему коридору, взвод со всех ног, топоча и толкаясь, бросился обратно к батарее, остались лишь мы с десятником.
– Ну что, мастер взводный, начнем? – спросил Ниган, утирая обильный пот со лба.
Борода его слиплась сосульками, на рубахе потные пятна уже сливались в одно. В потерне было душно, я сам был как из бани.
– Зажигай и бежим, – кивнул я.
Чиркнула спичка, шнур выбросил хвост ярких искр, пламя побежало по нему. А мы со всех ног понеслись по коридору в противоположную от направления бегущего огонька сторону. Взлетели по каменной лестнице, захлопнули за собой дверь в подземный вход. Не удержавшись, я бросился к бойнице, присел рядом, выглядывая и стараясь быть незаметным.
Рвануло совсем вскоре, и минуты не прошло. Гейзерами выбило облака пыли и дыма через решетку в мостовой, из малых окошечек цоколя казармы. Я даже разглядел вдруг начавшуюся суету за окнами и, решив, что железо надо ковать, покуда оно горячее, крикнул:
– Вилан, дуй обратно в бастион, скажи, чтобы не давали валашцам к канализационным решеткам подходить, а то они нас гранатами забросают. Остальные – за мной!
И поскакал по ступенькам вниз, в подвал. Десяток Нигана бежал следом, молча, громко сопя и позвякивая железом. До перекрестка успеем первыми, это точно, мы такого ждали, а для противника взрыв сюрпризом стать должен. Пока чухнутся, пока соберутся, пока что предпримут – мы уже рядом будем.
Бегом, бегом, бегом, пружинит сухая пыль под сапогами, поднимается облаками, садится на потные лица и мокрую форму. Неудобная форма у валашских драгун, скорее бы в свою переодеться, в привычную.
Ход заволокло густой пылью и удушливым дымом, дышать стало тяжело, многие закашлялись. Но никто не остановился, все неслись следом. Вот последний колодец, свет через него едва теперь пробивается, зато сверху слышна такая стрельба, словно у каждого солдата теперь по картечнице, лупят из всех стволов почем зря. Но решетка закрыта, никто гранаты на голову не сбрасывает.
О гранатах, кстати. Выглянув за поворот, увидел лишь вынесенную дверь наверху и наполовину превратившуюся в щебенку каменную лестницу. Выдернул тяжелый чугунный цилиндр из жилета, рванул проволочную петлю, выдернув фосфорную спичку из пороховой трубки. Брызнуло искрой, зашипело, и, выскочив из-за угла, метнул гранату вверх, в дверной проем, разваленный и искореженный, и увидев, как гаранта залетела внутрь, отскочил за угол. А как кто ее обратно выпнуть успеет? Всякое бывает.
Не выпнули, грохнуло полноценно, и не успели хлестнувшие по стенам острые чугунные осколки упасть на пол, я уже бежал наверх, выставив револьвер вперед и опасаясь только одного – поскользнуться на щебенке, засыпавшей лестницу, и свалиться, застопорив бег всего десятка. Вылазка должна получиться, обязана просто.
У самой верхней ступеньки снова присел, а Ниган и кто-то еще забросили внутрь две гранаты. Бабахнуло почти одновременно, тусклые вспышки осветили сводчатый потолок на мгновение, а дальше весь десяток дружно вкатился внутрь.
В подвальном этаже пыли было меньше чем в потерне, а света примерно столько же. Первое, что я увидел, – изувеченный труп валашского солдата, которого, похоже, снесло вылетевшими от взрыва дверями. Еще один труп, без головы и одной руки, лежал дальше, плавая в луже крови. За перевернутым столом глухо стонал тяжелораненый. Я мельком глянул на него – от лица ничего не осталось, и шевельнуться, похоже, не может, грех его таким оставлять.
В проеме двери показалась фигура в серой форме и сразу свалилась – я дважды выстрелил в валашца из револьвера, убив его на месте.
– Занять позиции, дверь на прицел! – крикнул я. – И под гранаты не подставляйтесь! Ниган, одного пошли к бастиону, пусть Хоргу доложит, что мы в подвал казармы вошли!
– Так, взводный! – рявкнул тот, оборачиваясь к бойцам.
Снова серая фигура в дверях, вспышка выстрела в никуда – весь десяток укрылся за колоннами и в дверных проемах батальонных складов, и дружный залп в ответ, буквально снесший валашца, словно ветром сдул.
Наконец удалось оглядеть помещение. Большое, много дверей вдоль стен, здесь каптерок всяких и складов великое множество. Оружейка не здесь, она на первом этаже, а здесь все подряд, от формы до кавалерийской сбруи. И патроны очень запросто могут быть, даже обязаны. Послал одного человека, подобрав ключи с добитого кинжалом дежурного, заглянуть во все двери, так, чтобы знать.
Сверху слышались крики, доносились и звуки стрельбы, но сюда никто не совался. Вскоре со звоном влетели две разбрызгивающие искры гранаты, рванули бесполезно – все укрылись давно. Снова кто-то сунулся и даже успел отскочить назад, увернувшись сразу от нескольких пуль, клюнувших каменную стену. Я быстро дозарядил револьвер, выбросив пустые гильзы в поясную сумку, снова огляделся. Какую пакость еще можно учинить, чем заставить врага еще побегать? Больше суматохи нужно, больше паники.
– Граната! – испуганный крик, звонкий удар тяжелого чугунного стакана о каменный пол, затем звонкий взрыв.
Короткий крик, брань, кто-то потащил ругающегося раненого в сторону. Откуда?
– Демон их мать на могиле! – выругался Ниган. – Через световое окно закинули!
Демоны! Дурак я, не сообразил. Зашли со стороны стены, укрытой от обстрела, и оттуда гранату в световой ход. Наугад, а у нас раненый, и не слабо, похоже.
– Ниган, кого?
– Рифа Белого, в бок и плечо!
– Не подставляться!
Еще три гранаты влетели внутрь, рванули, а заодно снизу прибежал боец, доложил:
– Со стороны дальней батареи по коридору шли, мы отбили.
– Далеко они? – обернулся я к нему.
Глаза бойца словно фонари светились на темном, покрытом коркой пыли лице.
– Шагов сто до поворота. Дальше не пускаем, им там никакого укрытия.
Это верно, на это и рассчитывал. Прямые участки потерны под обстрелом проскочить никакой возможности нет, там и промахнешься, так рикошет от стены пулю подправит.
Так, положение «ни дать, ни взять». Нам дальше не пройти, и противнику к нам не пролезть, полная ничья. Тех, кто в казарме, держит узкая дверь, которая под обстрелом, тех, кто в потерне, – отсутствие укрытий. Но только нас то же самое удерживает.
– Есть патроны! – подскочил боец, которого я послал каптерки проверять. – Много, ящиков сто, наверное. И к револьверам немного.
– Возьми Барата, с ним всех обнесите, лишним не будет, – скомандовал я, не оборачиваясь, сам размышляя над тем, что делать дальше.
Повторить трюк со снарядами с батареи? В принципе, оно возможно, но сколько их надо для того, чтобы серьезный ущерб здесь причинить, и куда их складывать? Форт этот строили долго и капитально, а потом еще укрепляли дополнительно. Пол первого этажа на каменных колоннах лежит, таких, что даже не знаю чем снести можно. Стены тоже в грунт опираются, этаж-то подвальный, взорвать их… не знаю, не знаю.
Снова пара гранат влетала в окно, грохнула, ударив больше по ушам да по нервам, но это тоже чувствительно. Подскочил Барат, сунул две увесистые полотняные сумки на лямках. Я мельком глянул в каждую – патроны. Накинул лямки на шею, кивнул благодарно. Это хорошо, пока патроны есть, мы в любом случае продержимся.
Так прошло с половину часа, наверное. Наверху перестрелка немного стихла, к нам вниз противник тоже пока не совался. Время от времени к нам забрасывали гранаты, но никакого вреда они не причиняли. А вот потом случилось сразу две плохие вещи: сначала в подвал влетел какой-то сверток, сильно задымивший, от него пошел во все стороны тяжкий и едкий запах, от которого закашлялись почти все бойцы, и одновременно с этим, не давая сверток выбросить и просто схватить, в световые окна начали влетать гранаты, заставляя людей укрываться. И в тот же момент внизу, в потерне, раздался сильный взрыв. А затем в дверях хода показался шатающийся боец, у него из ушей текла кровь и кровью был пропитан рукав мундира. Раненый крикнул так, как кричат ничего не слышащие люди:
– Валашцы с бастиона в ход бомбомет затащили! Одного убили, Мерви внизу раненный, а я не слышу ни демона!
Так, обложили все же! И выкуривают. Уходить надо, пока нас в этом подвале с двух сторон не зажали. Бомбометы эти, провались они совсем! Мог бы и сам догадаться, что если такой наклонить, то шагов на сто или чуть больше он все равно бомбой плюнет, и тогда мало никому не покажется. Нет, кого боги карают, того лишают разума, а остальное он уже сам сделает. Как я сейчас.
– Отходим! Все вниз! – осталось только проорать.
Кашляющий и плюющийся на бегу десяток ломанулся вниз, топоча сапогами по ступенькам, вслед нам тянулся хвост невыносимо вонючего дыма. И что они туда засыпали?
Десяток гуськом побежал в сторону батареи, мы же с Ниганом бросились в противоположную сторону. У самого поворота у стены сидел труп, столь изорванный, что я его даже не узнал, словно человека сотней клещей рвали на мелкие кусочки, да порвать совсем не успели. Второй боец, молодой белобрысый Мерви, пытался себя перевязать, в то время как еще один, Бэлл, дальний родственник моего соседа, погибшего в тот страшный день, стрелял из карабина вдоль коридора, быстро дергая затвор.
– Ниган, Бэлл! Этого тащите! – крикнул я, указав на Мерви. – Я прикрою!
Подскочил к убитому, выдернул у него из кобуры револьвер с длинным стволом. Карабин был разбит, почти пополам переломлен, а то бы и его прихватил, у нас оружие бросать не принято. Выстрелил шесть раз вдоль коридора, чтобы не дать противнику лишний раз высунуться, оглянулся, увидел, как Ниган с Бэллом тащат раненого, и пошел следом, стараясь убраться как можно дальше от угла до того, как новая бомба прилетит. И вовремя – едва добрался до лестницы к двери, как за спиной тяжко грохнуло, опалило горячим и садануло по ушам так, что вместо слуха остался один звон. Я даже на четвереньки свалился.
Сверху продолжало тянуть горящей дрянью. Вскочив на ноги, я побежал дальше, постоянно оглядываясь и наставляя свой револьвер в проход. Показалось, что в пыли и дыму мелькнула чья-то фигура, пальнул в нее дважды, но попал или нет – не знаю, а может, там и не было никого. Вот перекресток, вот путь к батарее. Двое с раненым впереди, за ними на земле капли крови остаются. Ладно, перевяжем, не должен боец помереть, как мне показалось.
Ход вверх и сразу мысль о том, что если нас отсюда, из потерны, вытеснят, то сообщения с бастионом не будет. Опять захотелось ругаться во всю глотку и самыми поносными словами. Что делать? Они же со своим бомбометом нас поворот за поворотом вытеснять будут, подтаскивая его к заново отбитой позиции. Потом пальнут пару раз шестнадцатифунтовыми бомбами, убив или переглушив всех в потерне, и дальше потащат. И так выжмут нас отсюда, а нам это никак не подходит.
– Ниган, троих вниз, бегом! – крикнул я поднимающемуся наверх десятнику, и уже через полминуты вниз скатились трое, которых я погнал к следующему повороту с приказом: – Не подпускать сюда никого до команды, понятно?
Не знаю, смогут ли не подпустить, но надежда на то, что с бомбометом сюда тащиться медленно будут. Его, похоже, еще и пушечным щитом прикрывают, и поставить его почти параллельно земле тоже ухитриться надо, он обычно почти что в небо смотрит. Но что-то придумали…
Так, вот он, колодец канализационный… Сверху валашцев сюда не подпустят, это место с бастиона простреливается насквозь, в том числе и картечницей, не сунешься. Так… так… веревки у нас есть… Есть идея, есть!
Метнулся назад, наддав так, что проскочил мимо лестницы, рукой за угол схватился. Вверх, в комнату перед снарядным погребом. Десятник Бролт по пушечным делам у нас самый знающий, вот к нему и вопрос:
– Бролт, надо из снарядов связку сделать. И так, чтобы рванула, если с высоты упадет.
– И куда подвесить? – ухватился он за мысль.
– Подвесить надо в колодце, за следующим поворотом, понял? Две связки. Одну в самом первом, а вторую – в следующем. Сообразил?
Бролт подумал секунду, затем кивнул и спросил, уточняя:
– И веревочку подлиннее, так? И сюда протянуть?
– Именно! – обрадовался я его сообразительности.
– Сделаем!
Огляделся – тут все по-прежнему. Бойцы постреливают, присев у бойниц, по ним тоже стреляют, но сейчас довольно вяло, былой порыв противника, похоже, пока угас. Но это ненадолго, если они потерной до нас дойдут, то тогда оживятся снова. А если построек не жалко, так и подорвать смогут. Или выкурить. Или демон его ведает, что еще придумают. Потерну надо держать любой ценой.
Снова вниз спустился, присоединился к бойцам у поворота коридора, прицелился в темноту из карабина. Откуда-то издалека коридора донесся лязг железа. Волокут бомбомет, двигаются. Затем раздались, с немалым промежутком, два взрыва, докатившиеся до нас тяжкой звуковой волной, пригнавшей следом волну пыли. Вот как они, даже не глядят, а просто бьют по следующему повороту, а затем туда пешие перебегают. А бомбомет следом подтаскивают. А за щитом его даже гранатометом не возьмешь, слабенькие они, гранаты эти, для стрельбы. Умно, а главное, безотказно, в потерне от бомбы никак не укроешься, не разнесет, так оглушит или просто прибьет. Пушку вниз спустить?
На мгновение мысль показалась удачной, но потом представил, как шестифунтовку разбирать под обстрелом, и мнение изменилось. Не выйдет, да и оглохнем, это не бомбомет, это… намного хуже.
После долгой паузы снова раздались два взрыва, противник прошел еще одно колено коридора. До нас доносились голоса, звон железа, там даже иногда постреливали из винтовок вдоль коридора, на всякий случай или казалось им что-то, не знаю. Но мы тут тоже не дурью маялись. По наскоро сколоченной из длинной доски лесенке вездесущий Барат успел подняться в ближний колодец и привязать веревку к решетке, спустив вниз хитрой конструкции сложную петлю с распорками из дощечек – в снарядном погребе разобрали деревянный стеллаж. Сейчас мой посыльный возился уже во втором колодце, дальнем, ставит там упор для того, кто прятаться будет, а десятник Бролт уже укладывал в веревочное гнездо маленький штабель снарядов, разместив между ними две гранаты. Понятно, фитили подрезаны, вниз начнет падать – спички выдернутся. А там и рванет.
А дальше… дальше на слух придется. Кому-то одному, и думаю, что мне. Надо дать им дважды выстрелить по коридору, а потом суметь пропустить первую группу у себя под ногами, они вверх смотреть не будут, не до того им, лишь бы быстрее позицию занять, намотать в свою пользу еще одно коридорное колено.
Меня подсадили, помогли встать на доску, спиной в стенку упереться. Затем в руку веревку подали, Бролт сказал:
– Не стесняйся, взводный, дергай сильнее.
Я лишь кивнул, перекинул веревку в левую руку, а в правую взял револьвер, тот, что с Вилана Дятла взял.
– Вы, как они появятся, пострелять не забудьте, позлите их, – сказал я Бролту. – И уже потом бегом назад, бомба так даст, что без всяких контузий дерьмо в штаны вывалится. Не ждите ничего.
– Вот, держите!
Бролт со своими убежал, в потерне стало тихо. Я глянул в руку и увидел, что он сунул мне большой ком пакли. Ну да, спасибо, сам ведь не догадался.
Но рано паклей уши забивать, мне еще слух нужен. Внизу тихо, да не совсем, от противника возня все же слышалась. Ждать пришлось долго, не торопились валашцы, наверняка действовали. Затем звук стал громче, явно приближаясь. А затем часто захлопали выстрелы из карабинов, послышались крики, чья-то брань, ответная пальба. Раза три с треском разорвались винтовочные гранаты. Кто-то свистнул, явно из вольных, затем стрельба стихла.
Я продолжал прислушиваться к доносящимся снизу звукам – что-то тяжелое и железное. Ну да, с колесами бомбомет затащить не смогли, большие они, вот и тянут волоком на станке по камням, шумно получается.
Кто-то крикнул команду, раздался выстрел, гулкий и глухой удар, так что успел даже рот открыть и уши заткнуть. Мне даже показалось, что я разглядел мелькнувшую под ногами бомбу. Грохнуло, ударило жаром и пылью, завибрировали каменные стены колодца, задрожала доска под ногами. Потянуло дымом, вонью заряда.
– Вторую давайте, вторую, – шептал я, успевая попутно еще и Брату с Сестрой молиться. – Вторую – и сами вперед, бегом, вверх смотреть не надо…
Пауза затягивалась, заставляя нервничать все больше и больше, но затем донесся тихий звук насаживаемой на трубу бомбы, маслянистый лязг затвора. Снова глухой, железно-утробный звук выстрела, а затем, сквозь ладони уже, новый удар по ушам, жар в лицо, дрожь стен, треск доски под подошвами.
Ну!
Негромкий набегающий топот, несколько серых спин в перекрестье ремней мелькнули под ногами, даже не успел посчитать, сколько их было. Трое или четверо. Затем крик: «Чисто! Давайте!»
Суета, лязг железа, чей-то смешок, ругань, снова тяжелое и железное поволоклось по каменному полу. Рывками, все ближе и ближе. Рука вспотела, даже забеспокоился, что револьвер скользить начнет. Дышать тоже страшно стало, а вдруг услышат? Почему-то сразу кашлять захотелось, вспомнилась та вонь, которой нас выкурили из подвала казармы.
Ближе возня, ближе. Торопятся, стараются. Вот уже… сейчас увижу… ага! Сначала чей-то локоть в рваном мундире показался, затем ноги, согнутая спина, через которую перехлестом широкая шлея, явно от конной упряжи. Рядом еще один, тоже тянет. Станок появился, они его на какие-то салазки поставили. Двое с боков за оси толкать пытаются, сзади еще двое. И вплотную еще люди, несут по две бомбы каждый, один за другим… а хватит на всех-то?
Быстро воткнул в уши по комку пакли, авось спасет мои барабанные, когда рванет. А рванет обязательно, получится замысел или нет, у меня другого выхода все равно нет.
Вверх и вправду никто не глядит, я зажмурился, опасаясь, что кто-то взгляд почует. Считаю… за сколько сюда дошли, а теперь мне половину от этого отсчитать надо, тогда точно тот колодец пройдут. А за пушкарями прямо еще и пехота. Опять я дурак, не понял, сколько их может тут быть. Бомбомет дорогу пробивает, а для кого дорога-то?
А может, и ничего, а? Осколкам деваться из коридора некуда, а снарядов там десяток, не меньше, и у меня на подвесной еще три гранаты чугунные. Ладно, где наша не пропадала, если и не повезет, счет за себя я хороший возьму, мало здесь никому не покажется.
Вот, вот, уже. Солдат под колодцем словно почуял что-то, остановился и вдруг голову поднял, встретившись со мной глазами. Я ему улыбнулся по-доброму, а потом взял да и стрельнул его между глаз. А заодно веревку рванул из всех сил.
Тело убитого еще не успело упасть на грязный каменный пол, как раздался звон, словно несколько наковален разом столкнулись, откуда-то сброшенные. Затем крик многоголосый, который я услышал даже сквозь паклю и плотно прижатые к ушам ладони, а затем…
Я ничего не видел, закрыл глаза что было сил, а затем почувствовал под ногами пустоту. Меня словно на наковальню положили и молотом сверху ударили, причем сразу по всему телу. Болело все, в закрытых глазах метались ослепительно-яркие искры. Я даже не понимал, стою я или лежу, настолько не ощущал сам себя. Оказалось, что все же сижу, в дыму и пыльном тумане, вдыхая жар, грязь, копоть, вонь, ощущая кровь во рту и так и продолжая зажимать уши руками. Сижу на каком-то странно изломанном трупе, и трупы вокруг, и кто-то пытается шевелиться, и стон, и кто-то вдалеке кричит так, словно его пополам быками рвут.
Ну да… десять бомб. Огонь с вихрем осколков тут как божий гнев пронеслись, всех покосив и раздавив. Мне в моем отнорке от этого тысячная досталась, наверное, или того меньше. Черный порох, каким снаряды набиты, газов мало дает, больше мусор от него, а вот разрывает снаряды он куда сильнее бездымного и осколки быстрее летят.
Попытался встать, упал, снова попытался, опираясь рукой на стену и с удивлением обнаружив, что револьвер из руки никуда не делся, и я продолжаю его сжимать окровавленной ладонью. Попытался сделать шаг – получилось. А куда мне?
Испугался на момент, когда понял, что потерял направление, но увидел изломанную груду железа неподалеку – разнесенный взрывом бомбомет. И побрел в ту сторону, все быстрее и быстрее, прямо по трупам, хватаясь за стенку. Крики за спиной усилились, но в меня не стреляли, и никто не гнался, наверное, просто не видели за дымом и пылью.
Бомбомет… ага, они его пушечным щитом прикрывали, только он аж вон где… где головной их дозор сидел, кого-то пополам разрубил. Там тоже все готовы, наповал, похоже. Или нет, вон еще шевелится один… и второй. Всадил каждому в голову по пуле и нырнул за поворот, в безопасность, где почти сразу с Бролтом столкнулся, бегущим мне навстречу. Тот подхватить меня попытался, испугавшись кровавого вида, я и сам чувствую, что на вурдалака похож, да только не моя это кровь в основном.
– Нормально я, нормально! – сказал я, отталкивая руки.
Бролт что-то кричал, и я не сразу понял, что он повторяет одну фразу: «Ополчение подошло! Ополчение!»
Хорошо. Теперь продержимся, наверное. Еще увидел, как из темноты тоннеля появился, как всегда, злобно и радостно улыбающийся Злой.

19

Ополченцы прибыли вовремя, почти две сотни человек, опытных и вооруженных, лучших из тех, кого смог собрать Серг Резаный в Свирре. Они укрепили воротный бастион, прошли по отбитой потерне к нам на батарею. Дела защитников сразу пошли хуже, силы хоть и не сравнялись, но разрыв в численности уже не был столь значимым, а потеря артиллерии вынудила валашцев вести почти бесполезную ружейную перестрелку. Батарея бомбометов производила много шума, и даже успела нанести некоторые потери колонне ополченцев, когда та приближалась к форту, но навредить укрывшемуся противнику не могла.
Шаткое равновесие установилось больше чем на сутки. Валашцы надеялись на подход подкреплений, мы – тоже. Когда к форту прибыл пехотный батальон армии Дикого Барона и отряд кавалерии, да еще при батарее бомбометов, а на реке показался пароход, тащивший баржу с тремя осадными гаубицами, которые начали выгружать на противоположный берег, прямо в виду уничтоженных батарей, гарнизон форта предпочел сдаться. Только в этот момент до них дошло окончательно, что это не восстание местных жителей, а настоящая война, которая началась для них плохо.
Сдачу гарнизона принимали уже люди барона, а Хорг собрал отряд перед воротным бастионом. Валашскую форму сняли, переоделись в свое, из-за чего отряд выглядел так, словно не в бою участвовал, а пришел со строевого смотра. И повязки видны, и царапины, и ссадины, и перевязанные раны, а форма как с иголочки, чистая и справная. Если не вспоминать те лохмотья, в которые обратились мундиры валашских драгун.
Нас стало заметно меньше, примерно наполовину. Не все были убиты, часть потерь пришлась на раненых, отправленных сейчас в полевой госпиталь, но боеспособность нашей сотни снизилась заметно. Быстро пополнили боекомплект, равно как и запас продуктов, который загрузили вьюками на мулов, после чего сотник повел нас на Леймар, главный город баронства.
Злой, естественно, оказался на марше рядом со мной, что уже стало привычным. В прошедшем бою он от врага не бегал и пулям не кланялся, дважды был легко ранен и теперь красовался двумя свежими повязками. Как воина я его тоже оценил – лих и умен, не только по ночам людей в чужих домах стрелять умеет. Все он умеет, многим на зависть.
– Как прошло, а? – спросил он, имея в виду захват форта.
– Правильно все сделали, – кивнул я. – Иначе долго штурмовать могли бы. И людей бы много легло.
– Довольным выглядишь, – усмехнулся он.
Это верно, чувствовал я себя так, будто хорошую и правильную работу сделал. А что удивительного в том? Отбили мы у персонального моего врага, валашского князя, стратегический форт, а если на общую картину смотреть, так и целую провинцию. И лишился он, если на круг брать, только в одном форте целого батальона, а как по всему Свирре – так и не скажу, но думаю, что много потерял, уж никак не меньше полка. И не было в этом бою подлости или чего иного недостойного, была лишь военная хитрость да храбрость товарищей по отряду. Что же не гордиться сделанным?
– Верно, доволен, – подтвердил я. – А как вообще война идет?
– Правильно идет, как надо, – снова ухмыльнулся Злой. – Бароново войско к перевалам вышло, вход в Свирре закрыт. Если Орбель штурмовать решится, то много людей положит, и не думаю, что прорваться получится. И водой теперь не пройдешь, река из Рисса перекрыта.
– А Рисс когда в дело вступит? Долго, не долго, а Дикий Барон Орбелю не соперник, силы не те, – сказал я. – Да и не думаю, что он бы нанялся в одиночку лямку войны тащить.
– За то, что он в обмен получает, Барон расплатится до грошика, – сказал Злой. – В таких делах подарков не бывает, все отрабатывать надо. А вот когда Рисс в войну вступит… думаю, что ты про то первый и узнаешь, – закончил он многозначительно.
Расспрашивать я не стал, что хотел сказать – он сказал, а чего не хочет, того и не скажет, что попусту воздух месить? А в дороге Злой не молчал, он был как старый маркитант, напичкан шуточками, анекдотами, прибаутками и разными историями, которые сыпались из него как камни в обвал, и надо отдать должное – заставил смеяться не раз и меня, и тех вокруг, кто его слышал. Жизнь он прожил извилистую, почти во всех землях побывал и почти в каждой на приключения нарвался, так что дорогу скрасил.
От форта Речной до Леймара был ровно день марша. Рано утром вышли и к закату оказались в виду городских застав. На заставе наряд был смешанным, из чинов свиррской городской стражи и десятка пехотинцев барона Вергена, то ли помогающий местной власти, то ли приглядывающий за ней.
– Барон надолго устраивается здесь, – прокомментировал виденное Злой после того, как шлагбаум поднялся и наша сотня вошла в городские пределы. – Свирре повезло, там, где он оседать не собирался, такой благости не было.
– Слышал, – кивнул я.
Мало кто не слышал. Если барон в чужой войне участвовал, то в тех землях, где его войско проходило, потом чуть не до людоедства доходило. Выгребал он все, что можно было сжечь, съесть или в карман положить. Война кормила себя, а кроме себя еще и Дикого Барона, и все его войско. И хорошо кормила, а это значит, что кому-то от этого становилось очень плохо. Такая вот житейская арифметика.
Как обычно, на въезде в город раскинулась базарная площадь, на краю которой, поближе к дороге, нашлось местечко для Места Правосудия – рядка виселиц да добротного каменного эшафота. Виселицы не пустовали, и их «постояльцы» выглядели совсем свежими, даже запаха пока еще от них не было, несмотря на жару. Первый же покойник показался мне смутно знакомым, словно я его совсем недавно видел, а вот второго – длинного, бледного, со слипшимися белесыми волосами и закатившимися под лоб глазами, я узнал еще уверенней.
– Владетель Бри, – поклонился я ему с седла. – Вот и свиделись, хоть, признаться, не ожидал от вас такой прыти. Быстро вы с «горбатой невестой» сочетались, так и не каждый дезертир умеет.
– Барон дал понять, что изгнание существующей власти не означает утери порядка, – прокомментировал Злой. – Он не может согласиться с захватом земель при помощи грубой силы и без одобрения власти. И опять же гибель духовных лиц… кто такое простит?
– А так быстро лишаться союзников стоит ли? – усомнился я в мудрости решения барона Вергена.
– Свирре захвачено и подчинено, и кому теперь нужны толпы вооруженных людей, намеренных лишь грабить то, чему до сих пор осмеливались лишь завидовать? Ополчение, за исключением отрядов Серга, уже разгоняется по домам. А желающие выступить в первых рядах в защиту своей родины от жадности валашцев будут призваны в войско установленным порядком.
Иногда Злой начинал выражаться языком полкового писаря, прослужившего в этой почетной должности не менее дюжины лет.
– А что Резаный на этот счет думает? – поинтересовался я, вспомнив нашего союзника со шрамом на горле и сиплым голосом.
– Земли владетеля Бри как преступника отошли казне и были отданы в награду верному союзнику, обеспечившему захват стратегически важной крепости, – пояснил Злой.
– Ага, вот как, – усмехнулся я. – А как быть с землями «каплунов»?
– Людей, не желавших освобождения своей родины? – вроде как удивился мой собеседник. – Их можно считать кем-то еще, кроме как преступниками? Найдутся более достойные, которые будут владеть этими землями.
– Барон? – скромно поинтересовался я.
– Все пальцы в рот засунешь – рот порвешь, – усмехнулся Злой. – Барон это понимает лучше всех. Он ведь не только войском силен, у него еще и союзников много. Не просто ведь так, как думаешь?
– Должно быть, не просто так, – пришлось согласиться мне.
Похоже, по замыслу Дикого Барона, жители Свирре даже не должны были заметить смену власти. Дело обывателей тянуть воз, а кто там на месте погонщика – их не касается. Просто потому, что разницы нет никакой и быть не должно.
Леймар выглядел не совсем тихим и мирным, городу все же досталось. Сдерживать своих «волков» и «воронов» барон Верген не хотел, да, наверное, и не сумел бы. Были видны и выбитые окна, и перевернутые телеги, и какое-то обывательское добро, разбросанное по улицам. Не обошлось и без следов крови, и встречались эти следы нередко. Но виденное здесь ни в какое сравнение не шло с тем, как выглядят по-настоящему захваченные вражеские города после того, как туда врывается озверевшая от тяжких боев армия победителя.
Малочисленные жители Леймара, рискнувшие показаться на улице, испуганно убегали при виде нашего отряда, но похоже, что первая волна лихого и радостного насилия схлынула. Наемники потешили азарт захватчика, ограбив, кого успели, и изнасиловав, кого удалось, после чего пошли дальше, уведенные из города мудрым командованием, припасшим этот лакомый кусок персонально для себя.
Город был небольшим, чистым и богатым. Много лавок, много харчевен и гостиниц, и регулярно, на каждом перекрестке бросающаяся в глаза стрела с надписью «Речная ярмарка». Торжище здесь было знатное, со всех земель, прилегающих к реке, везли сюда товары. А уж товары самого Свирре так и вовсе расходились исключительно отсюда. Так валашская власть распорядилась для удобства сбора налогов, да и просто удобней было – короткий путь сушей по хорошим свиррским дорогам, а дальше водой. А водой возить всего дешевле. Почему-то мне кажется, что Дикий Барон и этого порядка менять не будет.
Злой по пути отделился от нас, а отряд разместили почти роскошно, выделив «клоповник» – усадьбу, которую по сие время занимали валашские мытари. Два добротных здания, одно из которых отвели под казарму, и большой двор, там под крытыми коновязями легко разместились все лошади сотни.
После недолгой суеты расселения и после того, как все бойцы отправились к лошадям, взводных вызвал Хорг, сказав без излишних подробностей:
– Нас «господин старший приказчик» желает повидать. Это недалеко, пройдемся.
Командир одного из горских взводов получил пулю в шею, и теперь неизвестно было, выживет ли он вообще, но его заместителя, десятника, Хорг предпочел с собой не брать, поэтому шли мы вчетвером. Уже темнело, улицы были по-прежнему пусты, хотя из харчевен доносилась и музыка, и пьяные крики – кто-то все же праздновал победу Дикого Барона. Прошли мимо борделя, в котором, судя по звукам, происходил или погром, или праздник высочайшего накала, но в окна никто не вылетал и с криками не выбегал, так что суть происходящего так и осталась тайной. Попался патруль местной городской стражи. Стражи порядка направились было навстречу, но отступили в сторону после того, как разглядели нас, а точнее наши шемахи.
Здание городской ратуши было занято штабом барона Вергена, вокруг стояли посты «волков», но сам барон, насколько мне успел сообщить Злой, находился с войсками на севере, у перевалов.
Затем мы снова углубились в веселый квартал и остановились у дверей вполне респектабельно выглядящей харчевни под названием «Пьяное откровение», куда и вошли, толкнув тяжелую дубовую дверь.
В зале царил полумрак, нарушаемый лишь масляными лампами на стенах и огнем в очаге. Большинство из полутора десятков столов были пусты, но за некоторыми все же сидели люди. Среди них я узнал Тесака с Голодным, а остальные были им под стать. Круглый Арио сидел за большим, «компанейским» столом у самого очага, вместе со Злым, призывно махнувшим нам рукой. Оба выглядели спокойными и даже какими-то благостными, словно в предвкушении праздника, хотя я искренне сомневаюсь в том, что «приказчик купца Зарама» мог кого-то позвать просто так, а не по делу. Не тот человек.
Едва мы поздоровались и расселись вокруг стола, откуда-то с кухни прибежала круглолицая и неумеренно задастая девка с большим подносом, уставленным кувшинами с вином и кружками. Старательно улыбаясь в тридцать два белых и ровных зуба, она начала быстро и сноровисто расставлять все это по столу, и едва успела закончить, как Арио нагнулся, вытянул руку и с треском шлепнул ее по выпяченному заду. Девка взвизгнула и подскочила от неожиданности, кувшины на столе дрогнули. Кто-то захохотал, со стороны других столов послышались шуточки, но Арио заполошно замахал пухлыми руками и сказал:
– Стоп-стоп-стоп! Ты куда, княгиня тучных пастбищ, а?
Рванувшая было от стола девица испуганно остановилась, выпучив глаза и явно опасаясь продолжения развлечения подгулявших гостей.
– Я проверить хотел, а ты своим визгом… – недовольно сказал Арио. – Ну-ка нагнись!
Выпучив от страха глаза и зажав рукой рот для того, чтобы похоронить за сомкнутыми устами рвущийся наружу визг, девица осторожно нагнулась, так, что из-под мелкосборчатой юбки выпятились холмы могучих ягодиц. Арио сделал вид, что целится, даже один глаз прикрыл, а потом отвесил девке такого шлепка, что звук эхом раскатился по залу и отразился эхом от стен. Та лишь промычала что-то и моментом выгнулась в обратную сторону, схватившись руками за пострадавшую часть тела.
Арио же между тем подул на отбитую ладонь, помахал ею, словно пытаясь остудить, и сказал:
– Да-а… гранит! Если бы из таких задниц сложили бастионы Речного форта – мы бы до холодов там бились. Снаряды бы отскакивали и обратно летели.
Зал грохнул, девка покраснела так, что даже в полутьме заметно было.
– Не завидую трактирщику Вайту, – продолжал между тем Круглый. – Такую на кухне прижать – сам рискуешь, вдруг сядет сверху случайно – как капусту под гнетом сплющит.
Он махнул рукой, отпуская подавальщицу, и добавил:
– Или, наоборот, завидую. Иным, чтобы столько добра сразу прижать, надо трем шлюхам платить, а он одной обходится.
Зал снова покатился со смеху от немудрящей казарменной шутки, кто-то свистнул.
Несмотря на публичное осмеяние, девка вынеслась из кухни всего лишь через минуту, вынеся немалых размеров кастрюльку с кипящим оливковым маслом, разместила ее над бронзовой спиртовкой, стоявшей посреди стола. Затем схватила длинную лучину, подожгла ее от настенной лампы и сунула разгорающийся на кончике желтый огонек к этой самой спиртовке, и язычок синего прозрачного пламени начал облизывать дно котелка.
Следом за девицей прибежал коротконогий и тоже задастый толстяк в белом фартуке, поставивший посреди стола огромное блюдо с мелко нарезанным мясом, по виду говядиной, а рядом с ним еще одно, с нарезанными овощами. Тарелки уже стояли перед нами, у каждой лежало по длинной двузубой вилке.
– Вообще это место славно своей «масляной баней» из оленины, – сказал Арио, подцепляя вилкой кусок мяса и опуская его в сразу забурлившее масло. – Но трактирщик Вайт, да длят боги его жизнь столько, сколько у них это получится, сослался на то, что поставщик его подвел из-за войны, и балует нас сегодня всего лишь говядиной. Угощайтесь.
И с этими словами взялся разливать красное вино по кружкам. Запахло виноградом и… ужином. И только сейчас я понял, что зверски голоден.
Гарнир к мясу был немудрящий: крупно нарубленные мясистые листья салата, наструганная морковь, сырые шампиньоны, которые тоже можно было опускать в масло, а главное – мясо, добротная, без единой жилки, говяжья вырезка. На самом деле расстарался трактирщик, сомнений нет, случайному человеку такого мяса не подадут.
Компания расхватала вилки и наперегонки взялась совать куски мяса в кипящее масло, запивая его хорошим молодым вином, с ним тоже не обманули. Широкозадая дева, на прелести которой уже никто не покушался, только и успевала подносить крошечные плошки с разными соусами, которые едоки расхватывали в момент и в которые макали кусочки мяса.
Когда примерно половина мяса с большого блюда исчезла, а первый, самый острый голод был утолен, Арио спросил у Хорга:
– Как в форте прошло? Основное знаю, мне твое мнение интересно.
Сухорукий пожал плечами, подумал, затем сказал:
– Начали правильно, план хороший. Никто нас не ждал, все шло как надо. Разведка подвела.
– В чем? – уставился ему в глаза Арио.
– У них в цитадели батарея бомбометов была, от них все проблемы пошли. Пушки на первой батарее побили, а мы их захватить планировали. Потерь много. Если бы взводный Арвин, – он кивнул на меня, – не придумал дельное, нас бы из потерны выбили, а там кто знает…
– Понятно, – кивнул «старший приказчик». – С этим нехорошо вышло. Сколько людей у тебя в строю?
– Шестьдесят семь на сегодняшний вечер. Двадцать два раненых в госпитале.
– Много потеряли, – протянул Арио.
– Немало, – подтвердил Сухорукий.
– Ладно, без того все равно никуда, – негромко сказал Арио, оглядев всех сидящих. – Отряд новый, для иных дел создан, но в главном все равно вас проверить надо было. Воевать умеете, не боитесь, а это от вас и требуется. Теперь впереди дела другие. Поважнее.
Все смотрели на него, ожидая продолжения речи, но Арио, словно забыв о сказанном, болтал вилкой с насаженным кусочком мяса в кастрюле с маслом. Неожиданно он поднял голову и крикнул:
– Тучная дева!
Подавальщица вихрем вылетела с кухни, всем своим видом выражая полную готовность исполнить любой приказ. Арио хоть человек и незлой на первый взгляд, но тут его явно боялись. Здорово боялись, до одури. Я бы тоже боялся, если бы знал получше.
– Спиртовку смени, красавица, – ухмыльнулся Арио, ткнув пальцем в горелку. – И масло на плите вскипяти, а то мясо сунешь, а оно не бурлит, а так, словно старик шептуна в одеяло пускает. Расстарайся уж для нас.
Так кивнула, с готовностью подхватила кастрюлю вместе с горелкой и, топая каблуками, улетела на кухню. Арио снова взялся за кувшин с вином, снова разлил его по кругу, не пропуская ни единой кружки.
– Ладно, за успех! – отсалютовал он своей, и все сидевшие за столом его поддержали.
После пережитого в форте пьянствовать было приятно, да оно и всегда так после боя, давно заметил. Главное, меру знать, лишнего не принимать, чтобы победа бедой не закончилась, но Арио много и не наливал.
Через недолгое время подавальщица вылетела с кухни, топоча по плитам пола и поднимая ветер широкой юбкой, с лязгом поставила кастрюлю на стол и опять сноровисто запалила под ней спиртовку.
– Извольте, владетельный мастер! – польстила она излишним титулом Арио, поклонилась и хотела убежать от греха подальше, но он ее остановил, щелкнув пальцами.
– Ты, дева, хозяина нам позови, хорошо? А сама иди милостью богов, отдыхай, – и посмотрев ей в глаза, уточнил: – Совсем иди, домой, мастер Вайт нас сам обслужит дальше, не развалится. Поняла?
– Как не понять, – часто закивала она. – Сейчас и пойду.
– Вот и иди… – Арио задумался, снова придержав ее жестом, подумал, затем сказал: – Ладно, сегодня в городе спокойно, иди смело, ничего с тобой не случится.
– А мне и недалеко, – с готовностью ответила девка, неуместно при этом поклонившись. – Дойду, владетельный мастер.
– Вот и иди, – вполне искренне и даже обаятельно заулыбался ей Арио. – Мастера Вайта кликни только.
Немного настороженный, но улыбающийся трактирщик подошел к нашему столу в тот момент, как за задастой подавальщицей захлопнулась входная дверь. В зале стало тихо, все прислушивались к разговору.
– Чем служить могу? – спросил, чуть склонившись, Вайт.
– Да ничем уже, пожалуй, – небрежно сказал Арио, оглядывая стол. – Все было замечательно, вкусно и здорово. Рассчитаться хочу с тобой.
– Ну-у… – даже развел руками трактирщик, – какие меж нами могут быть счеты, мастер Арио? Ни гроша медного с вас не возьму, мне только в радость вас потчевать. Всегда рад, всегда!
Звучал голос трактирщика не очень искренне, но он всячески старался скрывать это за радушной улыбкой.
– А с чего ты взял, – медленно заговорил Арио, – что «рассчитаться» – это я тебе платить буду? На сколько мы тут наели-напили… золотых на десять, если с походом? А ты мне сколько золотых должен?
– Простите, мастер Арио? – согнулся в поклоне явно испуганный Вайт. – Не пойму вас, простите, о каком долге речь-то идет?
– Забыл? – с сочувствием спросил Арио. – Это плохо, это старческое слабоумие к тебе подкрадывается, ум твой ясный мутит. Сперва о долгах забудешь, потом имя свое, а потом ближних узнавать перестанешь. И закончишь тем, что вместо помощницы своей на свинью влезешь, так? Прискорбно, прискорбно.
Он побарабанил пальцами по столешнице, явно задумавшись. Из-за соседнего стола встали Тесак с Голодным и тихо подошли к трактирщику сзади, им незамеченные, встали в паре шагов, то ли на всякий случай, то ли ожидая команды «старшего приказчика».
– Не помнишь за собой долгов, значит, – задумчиво сказал Арио, глядя трактирщику в глаза. – Так я не в обиде, забывчивость дело такое, с каждым бывает. Так я напомню, не возражаешь?
Ответа не последовало, но Круглый в нем и не нуждался, похоже. Все тем же спокойным и даже доброжелательным голосом он продолжил:
– Года три назад, примерно, когда я к тебе в гости заглядывал во время ярмарки, сказал ты мне, что завербовал десятника из интендантской роты в форте Речной. Звали десятника… напомни?
– Вилем, – ни жив ни мертв пискнул трактирщик. – Десятник Вилем.
Похоже было, что тут не так все просто. Что трактирщик работал на Арио – это не удивило, что-то подобное я уже заподозрил еще по началу разговора. А вот что дальше будет…
Арио достал из кармана жилета маленькую записную книжку вроде тех, которыми все приказчики пользуются, записывая нужное им, полистал, сказал:
– Верно, Вилем. И этот самый десятник Вилем обязался снабжать мастера Вайта всеми новыми сведениями из форта, тем более, со слов мастера Вайта, встречаться им было легко – интендантский взвод везде ездит, закупает всякое у оптовых торговцев, а в тех же местах и наш друг бывает. Мастер Вайт, я все правильно говорю, ничего не путаю? – уточнил Арио, опустив при этом в кастрюлю с маслом очередной кусочек мяса.
Масло вскипело бурно, трактирщик испуганно дернулся.
– Ну так? – напомнил о себе Круглый.
– Верно все, владетельный мастер, – пробормотал трактирщик. – Все так и было, чистая правда.
– Ага, правда, – оживился допрашивающий. – И брал этот Вилем от нас… – Арио заглянул в свою записную книжку, потом поднял глаза на Вайта, – брал от нас… ну?
– Сто золотых. В месяц, – сипло ответил тот.
– Сто золотых! – поднял указательный палец Арио. – Помесячно. Куда больше, чем его взводный получал на службе, и даже больше, чем получал командир его взводного. Большие деньги. Так?
– Все так, так, – кивал Вайт. – Жадный он, скотина такая, на меньше никак не соглашался.
– Верно, очень жадный, – согласился Арио. – И всего-то ему надо было нам вовремя сообщать, что в форте меняется, какие там подкрепления, какие новшества. Для него – никаких секретов. Так?
– Так, так.
– Заладил… – поморщился Круглый, махнув рукой. – И как так вышло, скажи мне, мастер Вайт, что сей десятник ни единым словом не обмолвился про то, что в цитадели батарею бомбометов установили, а? Как же так?
– Знать того не могу, – жалобно просипел Вайт. – Обманул, в доверие втерся.
– Змею на груди пригрел, да? – вроде бы с сочувствием спросил Арио.
– Именно так, владетельный мастер, – частил трактирщик, – пригрел. Только деньги давал, а он вот как, молчал про важное. А проверить-то и никак, у них там в форте строгости – о-го-го, никак, значит, не проверишь, владетельный мастер.
– Верно, строгости, – согласился Арио. – Скажи мне, мастер Вайт, а как так вышло, что ты забыл нам сообщить о том, что десятника Вилема на кражах интендантского имущества поймали еще два с половиной года назад да на каторгу отправили? Это ты как, запамятовал? – вроде как подсказал он трактирщику.
Цвет лица у того сменился с красного на бледный, руки дрожали, и он, явно уже не очень соображая, вновь закивал:
– Так, так и было, запамятовал, владетельный ма…
– А деньги для него брать не запамятовал? – прошипел Арио, неожиданно ловко, как-то по-змеиному вскочив со стула и оказавшись вдруг рядом с вконец ошалевшим от страха Вайтом. – А когда ты по сто золотых в месяц брал, ничто тебе не напоминало о том, что об этом сказать бы надобно?
Вайт шагнул назад и вдруг обнаружил себя крепко схваченным за руки двумя верными помощниками «господина старшего приказчика», головорезами Тесаком и Голодным. А Круглый шагнул к нему вплотную, вглядываясь в глаза и ухватив за ворот, накручивая его на кулак так, что воротник врезался в толстую красную шею Вайта.
– Деньги ты для него брал, а вот они… – Арио тряхнул трактирщика, заставив его посмотреть в нашу сторону, – они под бомбометы попали, когда уверены были, что их там нет и интендантский десятник Вилем нам обо всем сообщает. И они потеряли людей, – добавил он уже спокойней, размеренно роняя слова. – Они потеряли людей из-за твоей жадности и лживого языка, мастер Вайт.
– Верну деньги, – простонал трактирщик. – Все верну, до грошика, у меня есть. Под кроватью, вторая доска. Поднять – а там ящик железный.
– Спасибо, посмотрим, – преувеличенно вежливо кивнул Круглый. – Как с тобой закончим, так и глянем. Скажи только, где нам еще людей вместо погибших поискать? Под какой доской? Под гробовой? – заорал Круглый и резко и сильно ударил Вайта под дых.
Тот согнулся, потеряв дыхание и хватая ртом воздух, а Арио крикнул:
– На стол его, скота!
Голодному с Тесаком два раза приказывать не надо было. Ловко подбив Вайту ноги, они опрокинули его спиной на длинный стол, растянув руки в стороны. Трактирщик засучил было ногами, но к ним подскочил еще кто-то, невысокий и плечистый, с грохотом подвинул к столу тяжелую лавку и прижал ей ноги Вайта, совершенно того обездвижив.
Арио подошел к столу, вытащил из кипящего масла вилку с кусочком мяса, сдернул его зубами, прожевал, запил вином. Обернулся к своим помощникам, сказав:
– Рот ему раскройте. Я хочу видеть его глотку, ту, что исторгала смердячую ложь два с половиной года.
Тесак выхватил широкий нож, навалился на Вайта. Тот завыл сквозь сжатые зубы, затем послышался удар, еще один, затем визг, похожий на поросячий. Я увидел, что рот Вайта раскрыт и окровавлен, а между поломанными зубами вставлен поперек клинок, острием прямо к горлу.
Арио отставил кружку, подхватил со спиртовки кастрюлю и шагнул к Вайту, который понял, что сейчас случится, и завыл так жутко, что у меня сжался желудок и на спину словно ведро воды из колодца плеснули.
– Ты сам во всем виноват, Вайт, – сказал Арио, остановившись у дергающегося и вопящего трактирщика. – Держите его крепче, чтобы головой не дергал.
Держали его крепко, не шевельнешься. Голодный, собрав в кучу длинный передник Вайта, прижал его к подбородку так, что вокруг побагровевшего лица жертвы словно появилось кружевное жабо.
– Руки осторожно, – деловито сказал Круглый и наклонил кастрюльку. – Вот так, по ножичку, как лимон на рыбку…
На фоне лампы сверкнула тонкая струйка масла, плеснуло вдруг шипением и паром, невероятный, нечеловеческий крик казнимого резко оборвался, превратившись в жуткое клокотание, запахло жареным мясом, каблуки трактирщика часто скребли пол. Стол ходил ходуном под бьющимся в агонии Вайтом, подручные Арио навалились на трактирщика, изо всех сил вцепившись в него. Затем Тесак выругался, резко отдернув руку с ножом и подув на запястье.
Потом все отскочили от Вайта, и тот просто скатился на каменные плиты пола. Тело его сотрясала мелкая дрожь, какое-то тихое сипение продолжало вырываться из открытого рта вместе с густым паром. Арио просто лил масло ему на лицо, норовя попасть в глаза, но Вайт уже не сопротивлялся и, может быть, даже не осознавал своих новых мучений. Лишь кожа трактирщика на глазах вспучивалась волдырями и обретала цвет сырого, чуть обваренного мяса.
Бронзовая кастрюлька со звоном встала на деревянный стол. Все молчали. Арио оглядел сидящих в зале, вглядываясь в лица. Мало кто сомневался в том, что это была не только казнь предателя, но и предупреждение остальным, мол, «не шути со мной».
– Тесак, закончи, – кивнул Круглый, возвращаясь за стол и поднимая кувшин с вином.
Тот кивнул, присел возле умирающего, но так до сих пор не умершего, вытащил снова кинжал из ножен и коротко ткнул того в сердце. Тело еще раз дернулось и замерло, теперь уже окончательно.
– А теперь я расскажу, для чего собрал вас здесь, – сказал Круглый, в очередной раз разливая вино по кружкам. – Теперь вас ждет то, для чего, в сущности, я собирал именно этот отряд. Дикий Барон справится и без вас, тем более что для него война пока окончена, валашцы решатся штурмовать перевалы еще не скоро. А вот вы понадобитесь… – тут он усмехнулся, – наследникам купца Зарама.
Сидящий рядом Злой весело рассмеялся.

Наследник купца Зарама

1

Странно вольному остаться без коня, но приказ толкований не подразумевал. Наша сотня, укрепленная и пополненная тремя десятками головорезов, подобранных лично Сергом Резаным из числа лучших людей его отряда, шла в сторону пристаней в пешем строю, нагруженная ранцами, карабинами, патронами, свернутыми пледами и прочим походным имуществом. Лошади остались с коноводами, которые погонят их дорогами нам вдогонку, с ними пойдет обоз с остатками имущества, но сейчас мы стали пехотинцами.
Раннее утро еще толком не начало разгонять темноту над Леймаром, даже солнце не показалось из-за ряда холмов, а лишь обозначило свой грядущий приход светлеющим небом, а мы уже разгоняли сон обывателей дружным топотом строевого шага, выбивавшего эхо из каменных ущелий узких улочек.
У пристаней, взятых под охрану пехотинцами барона Вергена, нас ожидал небольшой пароходик, дымящий черным из высокой черной же трубы, к которому подцепили на буксир две небольшие баржи. Предназначены они были для перевозки людей, то есть нас, о чем свидетельствовали натянутые тенты от солнца.
– Первый, второй и третий взвод – первая баржа! Четвертый, пятый и шестой – вторая! По местам бегом марш! – скомандовал Хорг.
Подкрепление распределилось не по существующим взводам, а образовало два новых, так что сотня наша стала неуставной, шестивзводового состава. Но она уже и сотней является только по названию, а на самом деле что состав, что статус нашего отряда от обычного воинского отличается очень сильно. И везти нас собирались вовсе не на войну на этот раз, хотя, со слов Арио, рисковать придется сильно.
Долго не канителились. Едва разбились повзводно и разместились на деревянных палубах, пароходик отдал швартовы, свистнул и, выбрасывая клубы дыма и пара, начал отходить от пристани, оттягивая заодно и баржи. Со скрипом натянулись толстенные пеньковые канаты, заплескалась вода под тупыми носами неуклюжих посудин, и наша «связка» начала медленно, но уверенно выгребать на середину реки. Похожий на рисунок из книжки город Леймар понемногу отдалялся от нас вместе с берегом. На него падали первые лучи восходящего на другой стороне реки солнца, и выглядел он от такой иллюминации немного зловеще.
Арио с присными на этот раз нас не покинул, а разместился на этой же барже, на самом носу, прямо рядом с нами, с моим первым взводом. Расположились они капитально, набрав в трюме сена и расстелив на нем свои пледы. Кто лежал, кто чистил оружие, кто нож точил, кто играл в карты. Сам Арио лежал на спине, закинув ногу на ногу, и погрузился в чтение какой-то толстой книги.
Ко мне подсел совсем заприятельствовавший Злой, хлопнул по плечу, здороваясь.
– Кухня на второй барже, – сказал он. – Насчет нее хозяин наш… – он кивнул на Круглого, – недодумал здорово, ума не хватило.
– Чего это? – поинтересовался тот, выглядывая из-за книги.
– Дело нас ждет тайное, так? – спросил Злой. – А там в корыте фасоль замочена, потом, небось, запекать будут и со свининой мешать. Дальше сам соображай, какая уж тут скрытность.
Кто-то за спиной у меня заржал, кто-то сказал: «За сотню картечниц нас примут и сами сдадутся!» Лишь Круглый отмахнулся, сказав с усмешкой:
– Нам пути двое суток, успеете пропердеться. И лучше сделайте это здесь, на воздухе, чем потом в казарме. За совет примите.
– Нет, не заботится он о своих бойцах, – притворно-скорбно сказал Злой.
Арио вчера, после расправы над трактирщиком Вайтом, рассказал нам все же, что от нас теперь требуется. Прав был Злой со своими как-то высказанными намеками, да и я в ожиданиях не обманулся. Круглому нужны были отряды наемников, никак не связанные с Рисским княжеством, но при этом доказавшие свою сноровку и верность. Из подчинения барону Вергену нас вывели, и похоже, что вводить в состав другой армии не собирались. Образ нашего будущего командования вырисовывался в виде «Усадьбы купца Зарама», где всем заправлял «господин старший приказчик».
Ситуация в Риссе назрела для немедленного ее разрешения, для чего мы и требовались. Младший из княжичей, наследников покойного Велима, Вайм, объявил своего старшего брата тронувшимся умом и сумел, опираясь на высокосвященного Берга, возглавившего рисскую епархию обновленца, захватить власть. Но брат его был жив, и хоть находился под домашним арестом, имел немало друзей и союзников, почитавших его как настоящего наследника на рисский трон.
– Брат его, Велим Младший, как князь Велим Второй куда как хорош был бы, – рассказывал Злой, растянувшийся на пледе и закинувший руки за голову. – Сумасшествия в нем ни на грош нет, понятное дело, а ума хватает. И сердца хватает тоже, добрый он человек и правил бы хорошо. Но… не вовремя он родился.
– В смысле? – спросил я, поднимаясь на локте.
– Время сейчас идет такое, не для добряков. Раскол церковный, война повсюду зреет, что сам не отберешь, у тебя другие отберут. Не место доброму правителю на троне, такой, как Вайм, нужен.
– А Вайм, он какой? – спросил я.
– Злобный он, хуже меня, – усмехнулся Злой. – Хромает, в детстве с коня упал, сломал ногу сильно. Тоже умный, как и старший, это у них фамильное. Подозрительный, никому не верит. Как всю власть на себя заберет – много крови прольется, даже в Риссе, крови он не боится, а может, и вовсе алчет, кто его истинного ведает. Пока он еще тихо сидит, не время нрав показывать. Молится, из храмов к народу выходит, детишек благословляет, милостыню раздать не брезгует. Но это не он, это так, маска. Он войны ждет.
– И теперь только за нами дело? – спросил я.
– За нами, верно, – ответил Злой.
«Усадьба купца Зарама», как понял я из намеков Арио, состряпала доказательства заговора среди самых известных сторонников Велима Младшего. Но сама «Усадьба» была людьми малочисленна, а Вайм пока особой воли своей разведке не давал, не хотел раньше времени подозрения вызывать. Поэтому «господин старший приказчик» набрал людей в других землях, сумев их отобрать и даже проверить в деле. Нас набрал. И теперь мы должны были этот самый «заговор» обезглавить, захватив, арестовав, а в случае сопротивления так и убив всех, на кого нам укажут агенты «Усадьбы».
Нас в Риссе ждали, готовились укрыть в казарме полка конных егерей, которые гарантированно подчинялись Вайму. Но сейчас об этом знало всего несколько человек, до самого полка, естественно, такая новость не доводилась. Этот же полк должен был обеспечить нас лошадьми на всю «Ночь цепей», как принято, со слов Злого, именовать большие аресты в Риссе. А вот что будет потом…
– Потом война будет, – предположил Злой. – Вайм реку перейдет и на Орбеля ударит.
– Мобилизация была? – немного удивился я.
– Нет, не было, но и в Валаше ее тоже не было, – усмехнулся Злой. – Начни мобилизацию, и те тоже начнут, а у них в княжестве народу побольше нашего. Вот и рассчитывают, похоже, ударить тем, что есть, по штатам мирного времени, на такую же армию Орбеля, ключевые точки захватить, а уже дальше и мобилизацию начать, их удерживая.
Помолчав, он добавил:
– Да и армию Дикого Барона совсем не стоит со счета сбрасывать, кроме своих двух полков людей он много набрал, валашцы и подумать не могут, что у него на этот раз за сила в руках.
– А дальше?
– А дальше что… как военная судьба вывернет.
– В победу-то веришь?
– А мне все равно, – усмехнулся Злой. – Не удивлен? Я такой жизнью с детства живу и другой не знаю. Что мне с мира? Хотя верю вообще-то, Вайм на одной своей злости победить способен. Ну и такое дело… как вот объяснить… – задумался Злой.
– Как проще.
– Куда уж проще… Вайм, хоть и зверь кровожадный от рождения, нашим землям хорошего хочет. Если люди это поймут – он победит. Сколько тут всяких баронств и княжеств от Степи и до Восточного моря? Тьма-тьмущая, а ведь в других землях тоже люди живут. А мы ведь все, и в Риссе, и в Валаше, и в горах, и Северных княжествах, и в Свободных городах, на одном языке говорим, понимаешь? Нам судьба быть вместе, в одной державе, под одной рукой, пока кто-то не пришел и не разорил наше паучье гнездо, перетоптав всех поодиночке.
– А почему не Орбель тогда? – спросил я с подколкой. – Он ведь тоже все и везде под себя гребет, почему не под его рукой?
– Орбель как паук тот самый, ему лишь бы соки сосать и жиреть, – отмахнулся Злой. – Не видит он в других таких же людей одного языка, они ему чужаки, добыча. Вайм же… – Злой отхлебнул воды из фляги, заткнул ее пробкой и отложил в сторону. – Вайм, говорят, с детства об одной державе мечтал, в которой все земли равны под единой властью, и за этим он войну вести хочет, понимаешь? Царство поставить на месте княжества, силу набрать. Почему обновленцев поддерживает? Потому что хочет Церковь в одну упряжку с мирской властью, а пока она монофизитами управляется, то Всеблаженному Престолу подчиняется и отдельные налоги берет. Что за налоги, если на тебе власть только духовная?
– Понимаю, – кивнул я. – Может, и прав он, почему нет. В землях наших безобразий и вправду много. В войны друг у друга по половине населения выбивали, а ведь за что дрались? То за шахты, то за землю, то за воду. Так и изведем сами себя, Старый Мир нам не наука.
– Не наука, верно, – подтвердил Злой. – Те вроде и летали, и друг с другом через всю землю говорить могли, а тоже, как мы, все мечтали с соседа три шкуры содрать. И доигрались, от них развалины до сих пор на каждом шагу, и людей… сколько вот сейчас людей в мире, как думаешь?
– Не знаю, – ответил я честно. – Кто их считал? Но знающий человек, ученый один, сказал мне в свое время, еще когда я на службе был, что в наших краях в сто раз больше жило.
– Видал! – аж подскочил Злой. – В сто раз больше уживалось, а мы все равно друг другу глотки рвем. Вот она, натура человеческая, а? Хуже волков в голодный год.
– Те тоже уживались, да не ужились, – хмыкнул я. – Может, и вправду природа наша такая.

Сон 

Ветер над степью, холодный и пыльный. Гонит рябь по воде, коробит зеркало реки, лежащей между полей. Вдаль идет неширокая дорога, которой раньше здесь не было, ведет туда, где низкое грозовое небо встречается с землей, к тучам, собирающимся на горизонте. Олвин и Лиана играют с котом, но тому играть не хочется, он вяло отбивается и смотрит на дальние тучи, словно чем-то тревожным веет ему оттуда.
Тучи там тяжелые. Свинцовые, низко висящие. Время от времени их пробивает молниями, но грома не слышно, то ли далеко, а то ли его и вовсе нет. Этот мир, у реки, живет по каким-то другим правилам, и здесь все может быть по-другому.
Маленький Дим на коленях у жены сидит, свесив пухлые щеки и скосив глаза к носу. Играет с ее бусами, набранными из самоцветных камешков. Он громко сопит, и я слышу, как стучат друг о друга камешки.
Жена тоже смотрит на тучи, придерживая волосы рукой. Чтобы ветер не бросал их в глаза. Чистые, густые, светлые ее волосы, те самые, что я так любил перебирать в пальцах, когда мы оставались вдвоем, лежа на широкой и крепкой кровати в нашей комнате.
Она не выглядит сильно встревоженной, но не выглядит вместе с тем и спокойной. И мне кажется, что смотрит она не на тучи, а на дорогу, словно ждет кого-то, кто может появиться на ней с той стороны, оттуда, откуда идет гроза.
– Кого ты ждешь? – спросил я, не веря в то, что она может меня услышать.
Но она услышала. Ответ прозвучал прямо в моей голове, жена не обернулась и не разомкнула губ.
– Не знаю, – ответила она. – Мне кажется, что кто-то страшный сюда идет.
– К вам? – спросил я, чувствуя, как страх за них накатывает на меня, сразу захлестывая с головой.
– Не знаю, – повторила она. – Может быть, просто по дороге, мимо нас, и мы ему не нужны. А может быть, и к нам. Не знаю, не знаю… Неважно, мы ждем здесь тебя, и… ты нас защитишь, я знаю.
Мне вспомнился оборванный разговор с настоятелем оскверненного нами монастыря, он тогда сказал: «Берегись того, кто придет к твоей семье». Кто идет к моей семье? Кто может к ней прийти?
– У меня плохо получилось защитить вас, – сказал я. – Я бы всю кровь и душу отдал по капле за то, чтобы вернуть время, чтобы… чтобы суметь вас прикрыть, или хотя бы уйти вместе, но…
– Нет, вернуть ничего нельзя, – ответила она. – Как ты вернешь ту воду, что текла здесь, а теперь уже там, огибает излучину? Побежишь за ней с ведром? – Она засмеялась, и мое сердце сжалось до мучительной боли от ее смеха. – Нет, того, что унесла Река, вернуть уже нельзя. Можно… можно сделать то, что ты должен сделать, а мы все равно тебя ждем.
– Это может быть долго…
– Для тебя, – усмехнулась она. – А для нас нет такого слова. Здесь нет «долго», здесь есть… покой. Был покой, пока… не знаю, как сказать… пока… пока я не почувствовала, что кто-то идет.

2

– Шума не поднимать, повзводно занимаем вон те лабазы! – распоряжался Хорг. – Будут подъезжать фургоны, размещаемся по десяткам, начиная с первого взвода. На месте вас встретит Арио, там разберетесь.
Пароход с баржами прибыл на место ранним утром. Как отбыли из Свирре перед рассветом, так и в Рисс прибыли. Но высаживались не в Альмаре, столице княжества, а в маленьком городке в десяти верстах ниже по течению, в Лурре, где была небольшая купеческая пристань.
Отряд там ждали, никакого удивления и паники появление чуть не полутора сотен вооруженных людей не вызвало. Нас быстро спрятали в заваленных товаром складах, а потом мы пересели в запряженные парой тяжеловозных лошадей фургоны, и уже те везли нас в сторону столицы, причем не колонной, а поодиночке, чтобы лишнего внимания не привлекать. С нами все время были незаметные люди такого типа, которому проще простого потеряться в любой толпе. Они показывали, вели, они держали вожжи, и когда я спросил тихо оставшегося с нами Злого: «Усадьба?» – он утвердительно кивнул.
Фургоны заезжали в высокие деревянные ворота в высокой же каменной стене и оказывались на просторном плаце, вдоль которого выстроились в ряд одноэтажные казармы.
Казармы были почти пусты. Несколько солдат в серо-оливкового цвета форме несли службу у ворот и на вышках, а в основном на территории полка были одни офицеры, да и тех немного.
– Полк на маневры вывели, на всякий случай, – пояснил Хорг, принимавший людей и распределявший. – Из нижних чинов остались только самые проверенные.
– И что теперь делать будем, мастер сотник? – спросил его я.
– Замрем и сделаем вид, что нас здесь нет, – ответил он. – И будем ждать команды.
Казарма как казарма, добротная. Деревянные двухъярусные койки рядами, тумбочки и сундучки. В тумбочках какое-то имущество хранится, казарма-то не пустая, в ней полк конных егерей живет. Следовало бы предупредить новых постояльцев, чтобы к чужому ни-ни, но у нас в сотне люди опытные, сами все понимают.
По мере подъезда фургонов казарма все наполнялась, становилось людно. Фургоны тоже никуда не уезжали, возницы распрягали лошадей и оставались здесь же, занимая соседнюю казарму. Раздали завтрак в котелках прямо в расположении, скрытности ради даже в столовую не повели. Люди отдыхали, спали, занимались немудрящими делами и простыми развлечениями солдат на привале, когда делать нечего и расходиться нельзя. Кто-то в карты или кости играл, кто-то храпел, кто-то травил байки, и слушатели ржали как лошади.
Круглый Арио исчез вместе со всеми своими людьми, предупредив, правда, что к вечеру они все вернутся, и не только они. Затем начали понемногу водить людей к лошадям, знакомиться. Заводных лошадей в полку держали, именно егерям они по штату положены, а вот на учение не взяли, так что на нашу сотню их хватило с запасом. Лошади были сплошь гнедой масти, явно подобранные не только для войны, но еще и для парадов.
По мере того как день катился к завершению, напряжение в отряде росло. Все понимали, что то, ради чего мы здесь, случится сегодня ночью. Все признаки спешки были налицо, да и риск того, что уйдет информация, что возможные враги узнают о появлении банды наемных головорезов возле Альмары, становился выше с каждой минутой.
С наступлением темноты людей в расположении конно-егерского полка прибавилось, появилось множество конных, десятка три, во главе с неизменным Круглым. Он зашел с частью людей к нам в казарму, где наемники приканчивали ужин, сказал громко, обращая внимание всех сидящих на себя:
– Начинаем то, зачем мы здесь. Действуем десятками, к каждому десятку даю двух человек из «Усадьбы», если кто слышал, что это такое. А если не слышал, то они и объяснят. Выполнять их команды беспрекословно, они знают, что делать.
– Задачи какие? – спросил Хорг.
Сам он о задачах наверняка все знал, спросил для своих людей скорее.
– Задачи проще некуда, – обернулся к нему Арио. – Дойти по нужному адресу, войти в дом или усадьбу, арестовать всех, кто там хозяин, а не прислуга. А если мои люди скажут, что нужна и прислуга, – арестовать прислугу. При сопротивлении не щадить. Арестованных распределять по фургонам, фургоны охранять до того момента, как они прибудут на место. Ни в коем случае не дать отбить пленных.
Ко мне подошел Злой, а с ним еще один человек, с незаметным бесцветным лицом. Злой протянул руку.
– С вами иду. Это Бирр, – мотнул он головой в сторону бесцветного, – из «Усадьбы», он все знает, кого брать и куда везти.
Человек кивнул, молча усаживаясь на койку. Я обернулся к своим вольным, сказал:
– Значит, так, братцы! Сделаем все как надо – будет война с Валашем. Иначе зачем мы здесь? Кому ее не надо, тот раньше должен был уходить. Вопросы есть?
– Какие у нас вопросы, – усмехнулся мрачноватый Ниган. – Нам что скажут, то мы и сделаем.
– А от нас другого и не требуется, – ответил я ему. – Дело поручено грязное, но поручитель пока не обманывал. Получится все как надо – увидим князюшку Орбеля Второго на веревке. Плохо разве?
– Того бы неплохо посмотреть, – сказал, застегивая ремни подвесной, десятник Бролт. – Есть за что… за такое и веревки мало, колесовать следовало бы.
– Это верно, маловато будет, – отозвался кто-то из вольных. – Только если не получится, то мнится мне, что сами на веревках окажемся. И хорошо, если на веревках.
Злой достал из сумки начерченный карандашом план трехэтажного дома с маленьким садом, развернул его передо мной. Сказал:
– Сопротивления особо не ожидается, но «клиент» человек лихой, так что всякое может случиться. Полком командовал до недавнего времени, с самого низа начал. Рубака, в общем. Еще у него там ординарец из ветеранов, так что… сам соображай.
– Еще кто?
– Семья. Жена и двое детей, сын и дочь, и прислуга, человека четыре. Больше никого нет.
– А конкретная задача?
– Взять всех живыми, никого не оставлять в доме. Но если начнут стрелять – тоже жалеть их не надо, стреляй каждого сопротивляющегося.
– Понял, – кивнул я.
Хорг скомандовал «по коням» примерно через час. Отряд уже застоялся, обычное перед боем волнение толкало людей к действию, сидеть в казарме было невыносимо. На плацу началась бешеная и на первый взгляд хаотичная суета, в которой, если присмотреться, был бы заметен стройный и разумный порядок. Отряд разбивался на десятки, десятки окружали фургоны, которые ехали по два с каждой группой. Распахнулись ворота в каменной стене, и десяток Нигана, построившись в колонну, проскакал через них. Следом грохотали колесами большие крытые повозки, запряженные парой тяжеловозов каждая.
Именно с первым десятком ехал и я, заодно с блеклым Бирром и Злым. Мощеная дорога вскоре привела нас к дорожной заставе, что на въезде в город, но обычной для таких случаев городской стражи здесь не было. Вместо нее стояло несколько бандитского вида людей из «Усадьбы» и с ними несколько офицеров в форме разных полков. Нас не останавливали, шлагбаум был поднят, а мост через ров, окружающий город, опущен.
– Фургоны пока отстанут, – крикнул Злой, силясь перекричать мечущееся между стенами домов эхо от копыт, – их все равно сразу не надо. Главного злодея в один фургон, к нему только тех, на кого Бирр покажет. Семьи с прислугой во вторую телегу.
Про то, что семьи будут брать вместе с теми, кто предназначен аресту, Злой уже сказал. Не могу сказать, что радовался, даже паскудно на душе было, но… попала белка в колесо, пищи, но беги.
Десяток скакал по темным улицам, освещенным редкими масляными фонарями, следуя за замотанным в темный плащ Бирром, уверенно указывающим в темноте дорогу. Улицы были почти пусты, люди прятались от несущихся всадников в переулки и подворотни. Звякало железо конской сбруи, грохотали кованые копыта по брусчатке. Мы были как неотвратимо надвигающееся бедствие, как болезнь, как сама смерть, приближающаяся к не ждущим никакой беды людям.
И так же, как мы, неслись по спящему городу, по темным его улицам, другие отряды, катили, погромыхивая окованными колесами, наглухо закрытые фургоны. Вот она, княжеская воля и княжеская власть, сила, способная прервать течение жизни и заодно саму жизнь любого, живущего в границах государства. Князь Вайм окончательно подгребает власть под себя и убирает камни со своего пути.
– Там! – крикнул Бирр, указав на дом в конце улицы, за невысоким кованым забором.
В Альмаре жили мирно, спокойно, особенно в богатых кварталах города. Ни решеток на окнах, ни тяжелых дверей, ни собак, ни сторожей. Не было нужды, стабильна и постоянна была власть, богато было княжество, крепка стража, изгонявшая лихой люд за городской ров, а подчас и отправляя в шахты. И теперь это стало бедой для тех, на кого указал княжеский перст.
Не скрываясь и не стесняясь, не опасаясь никого, десяток подлетел к дому. Бойцы спрыгивали с седел, перебирались через ограду в сад. Со звоном посыпались стекла, затрещали рамы – вольные лезли в окна. Изнутри слышны были крики – просыпалась испуганная прислуга.
Входная дверь с грохотом распахнулась – кто-то, кажется Барат, открыл замок изнутри. Холл с лестницами, испуганная женщина в ночной сорочке, тучная, в чепце, наверняка прислуга. Ее схватили за руку, потащили на улицу. «Усадебник» Бирр крикнул:
– Пока в саду собирайте! Прислугу отдельно!
Дом наполнился топотом сапог, криками, запахами конского пота, сапожной ваксы и неуловимым запахом оружейного железа.
Злой впереди, а мы с Ниганом за ним следом побежали вверх по лестнице. Треснул выстрел, порвал на миг темноту вспышкой. Мы пригнулись, пуля ударила в деревянные перила, разлохматив их и бросив щепку в лицо выругавшемуся Нигану. Кто-то укрылся за полуоткрытой дверью. Когда он вновь высунулся – темное пятно на фоне темной стены, успел первым выстрелить я, дважды. Гулко отдалось от стен, дважды подпрыгнул ствол, и укрывавшийся человек осел на пол, звякнув, выпало из руки оружие.
Снизу, следом за нами, уже бежали, держа револьверы наготове, но больше в нас никто не стрелял. Из двери, ведущей в покои третьего этажа, показался высокий седой человек с маленькой бородкой, одетый в кавалерийские бриджи и белую рубашку. В одной руке он держал револьвер, в другой – настольную лампу, тускло освещавшую его и стену за ним, на которой черным пятном отпечатался его искаженный силуэт. Он крикнул:
– Кто вы и по какому праву?
– По приказу Его Владетельной Светлости, князя Вайма! – крикнул Бирр. – Не сопротивляйтесь, и тогда ваша семья не пострадает, таков приказ.
– Ах… князя, – с кривой усмешкой ответил человек с лампой. – Мог бы и сам догадаться, – добавил он. – Я сдаюсь, и будет досадно, если безопасность семьи окажется обманом.
Провернув револьвер на пальце, он протянул его рукояткой вперед, сначала Бирру, а когда тот собрался его взять, передумал и сунул оружие Нигану. Тот кивнул и молча его забрал.
Вязали пленному руки Бирр и Злой, вязали быстро, ловко и умело. Семью он позвал сам, никто больше не сопротивлялся, кроме убитого мной ординарца. Ни жену – полноватую женщину лет сорока, ни детей связывать не стали, просто свели вниз и затолкали в фургон, за которым сразу пристроились двое конных. Пленному же оказали честь ехать во втором фургоне в одиночестве.
Как-то неожиданно дом заполнился другими людьми, тусклыми и незаметными, похожими на нашего провожатого Бирра, которые начали открывать шкафы, выбрасывая из них вещи, перебирать книги, двигать мебель. Обыск. Интересно, что они хотят найти? А интересно ли мне на самом деле?
Бирр куда-то исчез, оставшись, кажется, в доме арестованного, теперь командовал Злой. Он свистнул, и колонна из двух повозок и десятка вольных на рысях помчалась на выезд из города.
– Куда теперь?
– В усадьбу генерала Майра, – ответил Злой. – Его только что арестовать должны были. Усадьба отходит… хм… «Усадьбе», туда всех арестованных везут.

3

Мрачное утро нового дня. Серая усадьба с огромным двором, больше похожим на военный лагерь. Еще не погасшие костры, пылавшие всю ночь, вооруженные люди, в военной форме Рисского княжества и такие, как мы, похожие скорее на разбойников, чем на солдат. Люди в обычной одежде, с лицами уставших палачей, кем они и были всю ночь напролет.
Тюремные фургоны и просто клетки на телегах, в которые заталкивают людей, в основном женщин, детей, стариков, а затем куда-то увозят. Это семьи тех, к кому мы всю ночь ломились в дома, кого вытаскивали из постелей, кому грозили гибелью близких и обещали их жизнь в обмен на то, что арестованные не станут сопротивляться, пойдут на бойню покорно, как скот на забой. И они шли, жертвуя собой, чтобы спасти от смерти тех, кого должны были спасти.
Серый мрачный каменный сундук усадьбы стоял на огромном, глухом подвале со сводчатыми высокими потолками. И в этом подвале горели огни, скрипели блоки, звенел выкладываемый на жаровни пыточный инструмент. Крики вздымаемых на наскоро сооруженные дыбы метались под тяжелыми каменными сводами, пахло горелой кожей, смесью из крови и дерьма, как обычно пахнет там, куда заходит посмотреть на людей смерть, предвкушая новую пищу. Бубнили голоса дознавателей, скрипели перья писарей, заполнявших бесчисленные листы допросных протоколов.
В происходящем не было видно даже зверства, лишь утомление от бессонной ночи, спешка и целеустремленность. Подписавших признательные листы деловито снимали с веревок, оттаскивали к стене, где лекарь небрежно и наскоро перевязывал их раны, а маленький плешивый кузнец сноровисто заклепывал на вывихнутых запястьях и щиколотках кольца кандалов, выбирая их из глухо звенящей кучи, сваленной у самых дверей.
Весь взвод был во дворе. Люди, мрачные и молчаливые, расселись на траве вокруг двух костров. Кто-то ел, кто-то чистил оружие, кто-то пытался спать, но сон ни к кому не шел. Это не было усталостью воина, той, которая накатывает после боя. На душе было мрачно и тоскливо, ощущение того, что ты делал сейчас нечто очень плохое, прилипало к душе, как смесь крови и грязи к телу. Мы знали, на что шли, но знание не оправдывало ничего.
– Ну все, вот и закончили, – сказал подошедший Арио, усаживаясь рядом, на край расстеленного мной пледа.
– Что закончили? – обернулся я к нему.
– Его Владетельное Высочество Вайм, князь Рисский, спасен от козней заговорщиков, готовых сместить его с законно занимаемого престола, – монотонным голосом заговорил Круглый, – и привести к власти его душевнобольного брата, намереваясь править из-за его спины. Во вред княжеству, разумеется. Попытка переворота инспирирована лазутчиками из Валаша, чьему коварству нет предела.
Я кивнул. Все понятно, трудно чему-нибудь удивляться.
– Что теперь?
– Теперь… теперь никто не будет помехой на пути, – посмотрев в сторону здания усадьбы, сказал Арио. – А Вайма ждет Путь. Рисское княжество ждет, и все земли от моря южного до моря северного. Идет… идет новая эпоха.
– А с ними? – кивнул я на усадьбу.
– Какая судьба может ждать заговорщиков? – пожал плечами мой собеседник. – Рисский закон «О заговорах против Престола» описывает их дальнейшую судьбу детально, по шагам, можно сказать, до каждого движения рук палача.
– А семьи?
– Его Владетельное Высочество должен сейчас явить подданным как умение карать, так и умение миловать, потому что подданные должны страшиться первого и надеяться на второе.
– И?
– Семьи уедут в ссылку, все более в свои имения, которые им будет запрещено покидать. Над ними установят надзор. Семьи тех, кто сам раскаялся в своих преступлениях, даже не лишатся имущества, а их наследники не будут поражены в правах.
– Благородно, – усмехнулся я.
– Этого хочет народ, – с кривой усмешкой сказал Арио. – Мудрый правитель не забывает к народу прислушиваться.
– А зрелищ народ тоже хочет?
– Разумеется, – сказал Арио, поднимаясь на ноги. – Зрелища будут завтра, никто не станет с этим затягивать. На пустыре у Южных ворот, потому что Площадь Правосудия всех не вместит. Плотники уже трудятся.
Вытащив из сумки увесистый мешочек, Арио положил его рядом со мной, а затем неторопливо пошел к усадьбе, похлопывая себя по голенищу сапога сорванной с дерева веткой. Внезапно остановившись, он обернулся ко мне и сказал:
– А твои люди могут отдыхать, равно как и ты, – и покачав головой, добавил: – Ведь больше от вас ничего и не требуется. Ждите коней, в город вон сходите, там деньги в кисете. Ваши деньги.
Да, ожидаемое свершилось, Вайм взял всю власть в княжестве в свои руки. Теперь никто не может ему препятствовать ни в чем. Кто сомневается в том, что арестованные признавались один за другим? А если кто-то и оказался упрям и не обременен семьей, о чьей судьбе стоит волноваться, то он оговорен другими, многократно и подробно. Никого не минует то, что предназначил им Верховный Владетель Вайм, князь Рисский.
А нас… нас ждет война. Долгожданная война с самым главным, самым смертным нашим врагом. Нас ждет месть. Пусть вместе с Ваймом Рисским, но пока нам по пути – мы пойдем с ним. Иначе что нам еще остается в этом мире, где правит злоба, жадность, предательство и жестокость? А ничего не остается.
Взяв тускло звякнувший кисет в руки, покатал его в ладонях. Тяжелый, немало в нем монет. Щедрая премия за ту кровь, что польется завтра на потеху толпе. Что им сейчас, жителям Альмары, до будущего? Это потом они узнают, что война стоит денег, что на нее уйдут сильные и молодые, а потом многие из них вернутся увечными и убогими, а иные так и вовсе лягут костьми где-то в чужих землях. Сейчас же… сейчас будет весело. Будут народу милости от князя, какие-нибудь из тех, что радуют на первый взгляд, но ничего не дают на самом деле, будет угощение на длинных столах на пустыре, давка и запах дешевого вина из открытых огромных бочек, свист, пьяные драки и все это на фоне воплей «заговорщиков», которых разорвут княжеские палачи. Будет народу праздник, обязательно будет.

4

Никто из отряда Хорга не пошел смотреть на казнь. Зрелище глумления власти над теми, кто попался под шипастые колеса ее колесницы, неинтересно воину, заскорузла от пролитой своей и чужой крови его душа, да и глядит он глубже в суть случившегося. Кто-то, бывавший уже здесь раньше, подсказал дорогу к питейному дому «Оловянный кубок», самому большому в городе, и молодцам Резаного удалось поймать трактирщика, высокого и тощего мужика с унылым лицом и козлиной бородой, который вместе со всей прислугой уже побежал глазеть на казнь. Их пригнали обратно, и теперь, вместо бесплатного угощения и дарованного Владетелем развлечения, они пугливо разносили вино и еду забившим все огромное помещение с каменными стенами и земляными полами воинам.
Боялись зря, о бесчинствах на территории Рисского княжества Круглый предупреждал особо, и к его словам относились серьезно. Кто-то пил для веселья, кто-то – чтобы забыться, кто-то, уже окончательно утративший способность к любым чувствам, пил просто так, чтобы провести время, то, которое осталось до следующего боя.
Злой пришел в трактир вместе с нашим отрядом, уставший, с покрасневшими от недосыпания глазами и длинной щетиной на лице, с заметным, наскоро и небрежно отстиранным пятном чьей-то крови на рукаве рубахи. Где он был, что делал – я не спрашивал. Глупо было бы спрашивать демона, чем он занимался с тех пор, как являлся к тебе в последний раз. У Злого не было таких дел, о которых можно было бы рассказывать людям с гордостью. А теперь их не было и у меня, пожалуй что.
– У половины полков новые командиры, – говорил он, жадно обкусывая индюшачью ногу и запивая ее вином из оловянного бокала. – Отпуска солдатам отменены, те полки, что на восточной границе стоят, уже вышли к западной. Дороги и границы перекрыты, завтра начнут мобилизацию, – перечислял он новости.
– Но ждать ее конца не будут? – уточнил я.
– Верно.
Кость полетела в тарелку, а Злой потянул с большого блюда еще одну ножку, с хрустом впился в нее крепкими зубами.
– Демон забери, два дня даже поесть не мог, – пояснил он, перехватив мой взгляд. – В общем, война идет. Орбель основные силы бросил против Дикого Барона, лучшие части идут к границе Свирре, готовятся штурмовать перевалы… ну, так сообщают, – добавил он.
– А с этой стороны он точно ничего не ждет?
– Правда только Брату с Сестрой ведома, – поморщился он, – но наши люди следят, сообщают сюда.
– А мы что?
– Пока с войсками пойдем, с авангардом, а дальше… дальше Круглый скажет, без дела мы не останемся, уж будь уверен.
– Кто бы сомневался, – усмехнулся я, отпив из бокала кисловатого белого вина, которое выставил плененный трактирщик. – Когда?
– Со дня на день, тянуть все равно нельзя, в Риссе людей Орбеля много, движение войска все равно скоро откроется, – ответил Злой и, выдержав паузу, добавил: – Да ты не бойся, без нас точно не начнут. Мы для войска теперь вроде отмычки, если нас нет – ни одну дверь просто так не пройдешь. Или затычка в любой бочке с дерьмом, но это уже ты сам выбирай.
Отряд так и пил в «Оловянном кубке». Порывавшихся пойти в бордель остановили другие, те, кто сообразил, что даже обитательницы веселых домов побежали на казнь. Список приговоренных был большим, его уже вчера развесили по всем площадям города, заодно позволив сообразить, что отпечатан он был заранее, до того, как «случилась попытка мятежа». Казнить будут поочередно, давая толпе получить всю порцию ужаса и радостного осознания того, что топор властной воли обрушился вовсе не на него, а на кого-то другого. Неважно, виноват тот или нет, но это его, а не тебя терзают палачи на высоком помосте, выставленного на обозрение всей земле и небесам. И кто знает, успеют ли живодеры уложиться в один день, или нет?
Робкие слова трактирщика о том, что пора закрываться, даже не достигли слуха сидящих в зале. Лишь Резаный показал тому кулак и пообещал зажарить на вертеле, если подавальщики хоть на минуту остановятся, а бокал его останется сухим хотя бы на миг.

Война

1

Рисское войско перешло границу владений Орбеля на самом рассвете, сберегая для первого удара весь долгий летний день. Передовые кавалерийские отряды захватили мосты через реку, сбили заслоны и пограничные заставы, открыли, образно говоря, ворота во вражеские земли. За ними, поднимая сухую пыль выгоревших под летним солнцем дорог, серо-зелеными колоннами шли полки пехотные, катились, грохоча колесами лафетов и зарядных ящиков, артиллерийские батареи, спешили белые фургоны полевых лазаретов, медленно и тяжело тянулись сонными волами осадные и саперные парки, а затем их снова сменяла конница, и опять шла пехота, и так без конца.
Первоначальный замысел удался, удар был неожиданным. Первые пленные на допросах говорили о том, что войну ждали, но намного позже, после того, как Рисс завершит мобилизацию. Полки первой очереди действительно ушли к юго-востоку, куда послал их князь Орбель Второй, озверевший от наглого захвата чуть ли не самой сладкой его дойной коровы – княжества Свирре. Войска пошли туда и уперлись в почти неприступные перевалы, штурмовать которые можно было только большой кровью и не с ходу, а река стала для валашских судов непроходима, текущая теперь среди враждебных земель. А со стороны Рисса остались лишь войска второй линии, малочисленные и к большой войне неготовые.
Сотня Хорга успела дважды вступить в дело, захватывая мосты через частые в этих краях малые реки, причем потеряла при этом всего одного человека из нового пополнения. Требуемая внезапность была достигнута.
Подпираемый спешащим сзади войском, наш отряд шел пыльными дорогами, ведущими между деревень, виноградников, фруктовых садов, крошечных городков и брошенных стражей дорожных застав. Крестьяне прятались от нас в полях, бросая дома и имущество, но мы не грабили – и некогда нам, и идем налегке, лишь с вьючным обозом, куда что девать?
К вечеру второго дня наступления, когда наш отряд встал биваком в указанном планом месте, нас догнал курьер командования, передав приказ дождаться конно-егерского эскадрона, передав ему роль «острия копья», а самим возвращаться к основным силам, а если точнее, то к штабу армии, расположившемуся в городке Пулих, главном в этой провинции. Приказ был подписан Арио Круглым, из чего я сразу заключил, что вести честный бой нам судьба не сулит, понадобились мы опять в роли иной.
Наша замена – эскадрон запыленных и радостных от ощущения воинской удачи конных егерей – подошла к утру. Командир его отсалютовал Хоргу, скомандовал марш и погнал своих бойцов дальше в глубину вражеских земель, а мы же отправились назад.
Все же настоящая война шла за нами, мы лишь прокладывали путь потоку, захлестнувшему до того мирные и сонные земли. Мы шли впереди и видели лишь испуг и изумление, а настоящий каток двигался сзади, вместе с пехотой, вместе со следующими за ней отрядами охраны тыла. Вдоль дорог появились виселицы, в деревнях на улице лежали трупы людей и собак, которые никто не убирал и над которыми собирались облака мух, дымы пожаров пачкали до того ясное небо. Война никогда не меняется и не изменится. Перед ней катится волна смерти, а за ней остается след грязи.
У ворот Пулиха на длинной, спешно выстроенной виселице болталось десятка полтора мертвецов в дорогой одежде и даже в обуви – выставленный караул не дал эти трупы обобрать, хотя, уверен, охотников нашлось бы немало. Табличка, прибитая к столбу, сообщала о том, что здесь завершили свой жизненный путь власти сего городка, поставленные править и кровопийствовать «злодеем человечества» Орбелем Вторым, и по его грехам они сейчас ответили. Среди казненных было несколько человек в красных мундирах «клопов», так что можно было сказать с уверенностью, что их место заняли совсем другие люди, в синих сюртуках подобного же ведомства из Рисса. Жизнь продолжается, так сказать.
На въезде в город стояла застава полка Стражи, с десяток солдат в кепи с красными околышами возле шлагбаума. Десятник переговорил с Хоргом Сухоруким, едущим впереди колонны, полосатый шлагбаум поднялся, пропуская нас в город.
Все же Пулиху досталось не сильно. Войди в него вместо регулярной армии Рисса войско Дикого Барона, например, или какое иное наемное из тех, что присылают в такие времена Северные княжества, все было бы намного хуже. Мрак и ужас опустились бы на городок, кровь забрызгала бы улицы, слышались бы крики пытаемых, у которых ландскнехты вымогали признание о существующих и несуществующих тайниках, а тянущиеся следом за войском работорговцы скупали бы оптом жителей, тех, что покрепче и поздоровее. Страшна судьба городов, в которые вступает наемное войско, заботящееся лишь о добыче. Иные селения после такого и вовсе прекращали свое существование.
Войско же Бальта Луррского, бывшего командира того самого конно-егерского полка, в казармах которого мы прятались по прибытии в Рисс, а теперь повышенного до командующего южным крылом вторгшейся армии, лишь зажало городок в стальном ошейнике, видом своим и приказами подавило всякое желание противиться приходу новой власти, и тем ограничилось. Земли Валаша отходили под руку Вайма Рисского, и разорение их не было бы выгодным для нового владетеля.
Штаб, естественно, расположился в городской ратуше, из которой утащили на виселицу ее прошлых обитателей. Сотня спешилась прямо на площади, Хорг, приказав оставаться в готовности к маршу, пошел искать Арио.
– Ну что, мастер Арвин, все же война? – подошел ко мне Бролт. – Уже не в Свирре, а в Орбелевом брюхе ковыряемся?
– Так и выходит, – ответил я, приплясывая на месте, чтобы размяться после долгого сидения в седле. – До коренных его земель далеко, но и эти под его рукой издавна, так что икаться ему будет.
– Может, и до смерти подавится, – подал голос Барат.
– До смерти не надо, мы бы его сами, – обернулся к нему Бролт. – Не надо ему легкой смерти, да еще и случайной.
– Зато сдох бы, – возразил ординарец. – А так война началась только, кто победит – лишь Брату с Сестрой ведомо, и как знать, может, они над мечтами нашими смеются сейчас. И не доберемся мы до Орбеля.
– Доберемся, тьфу на тебя, – махнул на него рукой Бролт. – Сам видишь, какой замысел войны тут хитрый, Орбеля уже вокруг пальца провели. Доберемся, – повторил он, уже явно не для Барата, а для самого себя.
– Не надо рубахой хвалиться, если ты на нее еще полотна не купил, – урезонил десятника я. – Вся война еще впереди, два дня как началась. Армия валашская цела, боев-то еще и не было больших, просто раздергана в разные стороны. А как ошиблись лазутчики, и полки его до свиррской границы не дошли еще? А как и вовсе уже сюда подходят скорым маршем? Так-то.
Ждать пришлось недолго. Вскоре из штаба выбежал Хорг вместе со Злым и Тесаком, скомандовал: «По коням!» Сотня быстро и привычно выстроилась в колонну и пошла за командиром, которому показывал дорогу мой приятель по злодействам. Вскоре колонна вышла из города через другие ворота и после пяти минут скачки рысью оказалась возле бивака, разбитого старыми знакомыми – свиррским отрядом Резаного. А Хорг объявил сбор командиров взводов, явно принимая команду сразу над обоими отрядами.
– Ночуем, с рассветом выдвигаемся в Свирре, – объявил Сухорукий взводным. – Задачу получим на месте уже, в Леймаре. Там же наших раненых, которых уже подлечили, заберем.
– А от кого задача-то будет? – спросил кто-то.
– От кого надо, – усмехнулся Хорг. – Вопросы есть?
Вопросы были, но не слишком важные, больше по предстоящему маршу. Для себя я уяснил, что «нормальная» война для нас закончена, снова предстоит делать что-то тайное и нехорошее. Ну да ладно, что горевать, зачем усам масло, если голову срубили? Поэтому, к взводу вернувшись, просто дал распоряжения по подготовке к маршу. Когда же у костра сидел, Злой подсел, раскатал плед, протянул мне большую баклагу с разбавленным вином:
– Глотни, пулихское, оно здесь хорошее.
– Благодарствую, – кивнул я, принимая.
Действительно, вино было хорошим.
– Арио нас там встретит, – сказал вдруг Злой неожиданно. – Он туда рекой выехал. Насколько я из его намеков понял, нам еще предстоит чудес натворить.
– А в том и не сомневаюсь, – пожал я плечами, возвращая флягу. – Арио на коня не сядет и в бой не поведет, это уж точно.
– Верно, – засмеялся он. – Арио из тех воинов, что всегда подходят сзади и в темноте, и часто даже не сам, а тот, кому он заплатил… Но сам понимаешь, на чьей стороне больше таких, как Арио, тот и в седле дольше держится.
По воинским правилам грех бы соглашаться, лазутчика и шпиона презирать принято, но прав Злой, мне ли не видеть, сколь много сделал Круглый для рисского трона. Вот и сказал я:
– А с этим согласен, дел он провернул много и все на пользу. Только после таких дел сам о посмертии своем задумаешься.
– Посмертие пусть пастыри-обновленцы отмаливают, – сплюнул он в костер. – Ради них стараемся, за те же солеварни высокосвященного Берга бьемся. Пусть и они на нас потрудятся… А если честно – накласть мне на посмертие, я сейчас живу. И с Ваймом-князем согласен в том, что землю надо под одну руку собирать. И это меня куда больше посмертия волнует. А грехи… грех обмана чего стоит перед грехом небрежения своей землей? А ничего, мне думается. Брат с Сестрой судить умеют, вот пусть и судят. Если же им остальные мои грешки важнее главного – то и посмертия мне от них не надо.
– Это верно, для каждого и грех самый смертный – свой, и кара за него своя, – согласился я с ним. – Мой грех – глупость, а кара за него… был бы умнее, семью бы спас. Были бы все мы умнее – народ бы спасли. А так… сам видишь, что так вышло.
– Ты про Орден Реки знаешь? – снова отпив из фляги, спросил он вдруг неожиданно.
– А как не знать? – удивился я вопросу. – Не его ли мы монастырь осквернили?
– Вот-вот, про них и говорю, – кивнул он. – Знаешь ведь, почему Реки?
– Река Времен?
– Верно, она самая. Верят они в бесконечную череду жизней в бесконечной цепи миров. И еще верят в то, что люди становятся привязаны друг к другу в каждом из миров. И не может быть так, чтобы жена ушла в один мир, а муж в другой, если они друг друга любят. Тот, кто отошел, ждет другого где-то в лугах между мирами, вот на берегу той самой Реки Времен. Если они действительно те, кто друг без друга не может.
– И что? В новом месте они снова встретятся?
– Говорят, что так. Родятся и как-то сойдутся, если тот, кто жил дольше, другого не предал. Как-то так. Я все точно не знаю, мне рассказывали больше, но рассказывали таким вот манером.
Странно, не ожидал вообще, что Злой способен на такую тему заговорить. А с другой стороны, я о нем и не знаю ничего толком. Как он таким стал, как к такой жизни пришел – ни единого намека он не делал. Вроде и болтает все время, да не проговаривается.
– Может, и так, – вспомнил я свои сны. – А может, эти луга и есть конец пути? Никто же из других миров не возвращался, чтобы рассказать.
– Может, и так, – повторил Злой, расправляя плед и заваливаясь на спину. – А может, и лугов никаких нет, просто помер ты – да и все. И жрут тебя черви.
– Нет, луга-то как раз есть, я их видел, – сказал я, не слишком задумываясь про то, как собеседник на это среагирует.
Но Злой ничуть не удивился, лишь пробормотал, зевая:
– Может, и есть, раз ты видел. Ладно, спать давай, что ли, а то завтра день трудный и дорога дальняя. Свои луга мы так или иначе встретим, у кого какие.
– Это верно, спокойной ночи.

2

Угроза окружения отогнала валашские войска от берега Сильной, отогнала далеко. Оказавшись зажатыми между границей Свирре и быстро продвигающейся северней рисской армией, разрозненные отряды валашского войска, не принимая боя, начали быстро отступать на запад, стремясь избежать возможного окружения и соединиться с остальными частями, построить заслоны против дальнейшего продвижения риссцев. Все прибрежные города оказались под рукой князя Вайма, который быстро расставлял в них свои гарнизоны, принуждая к покорности виселицами, указами и одновременным дарованием каких-то новых свобод. Под Орбелем Вторым свобод вообще никаких не было, так что, может быть, местным и вправду какое-то послабление от этого выходило – мне того не ведомо.
При всем было видно, что Приречью повезло – не дымили пожары, не валялись трупы на дорогах, не разграблялись города. Власть просто сменилась, да так быстро и просто, что забитые валашские крестьяне этого, наверное, и не заметили. Исчезли лишь солдаты в серых мундирах, и вместо них появились мундиры серо-зеленые, почти того же покроя. Кроме того, народ здесь был не чужой, когда-то давно Приречье к Рисскому княжеству относилось, лет двести назад, и память об этом еще сохранна была.
Наша колонна походным маршем двигалась от города к городу, от деревни к деревне, устраиваясь на постой в домах тамошних обитателей, испуганных и подобострастных. Ночевали, ели, седлали коней и шли дальше, больше шагом, но иногда и рысью. Ближе к границе Свирре равнина сменилась предгорьями, а потом и вовсе горами, каждым следующим хребтом нависающими над предыдущим. Дорога зажалась ущельем, затем начали появляться следы недавних боев. Через этот проход валашское войско пыталось войти в пределы баронства, но первые попытки разбились о бастионы у перевалов, были накрыты огнем скрытых за высотами пушек и бомбометов, а продолжить штурм уже не получилось, началась большая война. Воинство Дикого Барона восстанавливало пограничные заставы, перекрывая дороги шлагбаумами и начиная собирать дорожную пошлину с проезжих.
Перевал, через который мы шли, выглядел непроходимым – скалы с двух сторон, стиснувшие дорогу так, что даже для обочины места не осталось. Размещенные на скалах укрепления прикрывали друг друга, а пушки из них простреливали подступы до самого горизонта. Наш отряд шел среди кое-как расчищенных завалов, а телега здесь и сейчас бы не прошла. Рабы в ошейниках возились у груд тяжелых камней под присмотром крикливых надсмотрщиков с карабинами и плетьми – барон Верген торопился начать торговлю с валашским Приречьем, которое стало Приречьем рисским, и открывал для этого все дороги, не только речные пути.
Только сейчас стало окончательно понятно, почему валашские князья, вообще до чужого добра повадливые, смогли захватить это не такое уж большое, но богатое баронство лишь с помощью наследственных интриг – вломиться военной силой сюда никак не получилось бы. Здесь один боец мог десяток держать без большого труда.
Заметил форму солдат на плацу у бастионов, там как раз десятники строили молодое пополнение. Их форма была совсем как у «Могильных Воронов», но на кепи с назатыльниками вместо знаменитой эмблемы с птицей, сидящей на могильном камне, виднелась простая цифра «3» под баронской короной. Выходит, что Верген уже и среди местных мобилизацию провел, потому как у него регулярный пехотный полк всего один был, плюс отряды наемников, набранные совсем недавно, а судя по кокарде, это иначе как «Третьим пехотным полком» не назовешь. То есть как минимум два новых полка он уже набрал. Серьезный подход и, похоже, большие планы у Дикого Барона. А если еще и в Ирбенской марке мобилизацию провели, то для Валаша это может стать совсем неприятным сюрпризом. Одно дело, когда от них на перевалах оборонялись, и совсем другое, если со стороны этих перевалов новая армия пойдет в валашские земли.
Похоже, что я не ошибся, войск за границей было видно много, военные лагеря встречались часто и явно жались к границе. Однако ставка самого Дикого Барона пока размещалась в Леймаре.
В остальном же свиррские дороги выглядели мирно. Так и не скажешь даже, что земля эта перешла от одного правителя к другому, причем была отобрана силой. Цвели сады вдоль тракта, работали люди в виноградниках, катили груженые телеги, одуряюще пахло летом – цветами, зеленью и горячей дорожной пылью. Мучительно вспомнилась жизнь в Степи, с семьей, в своем доме, среди высокой травы, на берегу прозрачного ручья. Ничего от этого не осталось, ничего, пепелище пустое в душе.
В Леймаре наш отряд разместили в бывшей казарме драгунского полка валашской армии, старой постройке, каменной и прохладной внутри в такой зной. Никто никаких новых приказов не отдавал, разве что Злой с Тесаком уехали в город, а мой взвод просто размещался. Была и радость – трое из моих вольных, раненных в бою за форт у реки, встретили нас в казарме, где уже жили несколько дней, дожидаясь нашего прибытия.
Пошла привычная суета службы на новом месте, выделялись наряды, бойцы занимались лошадьми, чистили оружие, точили клинки, в общем – все как обычно, по идее, и приказов никаких не надо, люди здесь опытные, порядок давно в самые кости въелся, и ничем его оттуда не выбьешь.
Когда я уже подумывал завалиться спать до утра, прибежал посыльный от Сухорукого, позвал меня зайти к нему, в отгороженный угол в дальнем конце казармы. Сидящий за столом над картой Хорг кивнул и сразу сказал:
– Кабак помнишь, в котором сидели тогда? Туда и езжай, Круглый тебя зовет.
– Одного? – удивился я.
– Ага, один ты ему понадобился зачем-то, – подтвердил он. – Кто за тебя пока?
– Ниган, разумеется.
– Понял, иди тогда, только без формы, об этом особо сказали, – кивнул Хорг и вернулся к прерванному занятию.
Переоделся в казарме. Идти решил пешком, дать Кузнецу отдохнуть после марша длиною в целый день. День уже клонился к закату, дневной зной сменился легкой вечерней прохладой, и по улицам городка прогуляться было даже приятно. Леймар уже не выглядел таким испуганным, как в первые дни после захвата, военные патрули с улиц тоже исчезли, а изредка попадавшиеся на глаза городские стражи явно были из прежних, судя по упитанности и хозяйскому виду. Как, полагаю, и задумывал Дикий Барон, ничего в жизни горожан особо не изменилось.
В общем, люди гуляли, где-то играла музыка, из открытых окон двухэтажных домов, стиснувших узкие улицы, доносились голоса, смех, тянуло запахами еды – семьи садились за ужин. В дверях стояли хозяйки, просто болтая с тем, кто поближе, и перекрикиваясь с теми, кто подальше. На протянутых меж окон веревках сушилось белье, бегали уличные собаки, за ними гонялись дети, на подоконниках вальяжно развалились кошки, чье время, ночь, еще не наступило, а только подкрадывалось.
Ближе к центру города появилось больше кабаков, двери которых были открыты нараспашку и в которых можно было разглядеть целые толпы посетителей – рабочий день почти у всех закончился, а по домам выпивохам идти было пока рано. В «Пьяном откровении» – харчевне, хозяин которой, нечистый на руку Вайт, погиб страшной смертью прямо на обеденном столе, тоже было людно, а на хозяйском месте стояла та самая тучная дева, что была при Вайте подавальщицей. Теперь она наливала вино за длинной стойкой, а по залу бегали две ее копии, разве что еще моложе. И она командовала ими, не жалеючи.
В зале было шумно, запах разлитого вина смешивался с ароматами кухни, причем довольно аппетитными – рот наполнился слюной сразу же, как я перешагнул через порог.
Арио сидел в «господском углу», отгороженном от остального зала низкой деревянной загородкой. Стол был уставлен едой и кувшинами с вином и водой, и все сидевшие выглядели сытыми, довольными и слегка хмельными. Похоже, что никаких приказов о том, что надо немедленно куда-то бежать, вламываться в чей-то дом и там резать всех подряд, не последует, слишком расслаблены все.
Арио мне заметно обрадовался, сидящий рядом с ним Голодный показал свободное место перед пустой тарелкой, а затем указал на наполовину опустевшее блюдо с кусками мяса и жареной птицы.
– Давай, мастер взводный, наворачивай, – сказал он и, приподняв со стола оловянный кувшинчик, спросил: – Вина?
– Не откажусь, – кивнул я и добавил: – С водой.
Голодный налил в пустую высокую кружку вина, затем показал мне на второй кувшин, глиняный, предложив разбавить вино самому, что я и сделал. Мясо уже остыло, но все равно было хоть куда, готовить здесь умели.
– Ну что, мастер Арвин, – сказал Арио, откинувшись на спинку грубо сколоченного стула. – Война честная пока для тебя закончилась, хоть только и началась. А мы опять к делам торговым возвращаемся.
Я только кивнул, глядя на него и ожидая продолжения.
– Пока война по плану идет и там от твоего взвода пользы будет немного, – продолжил он, сложив короткие пухлые руки на животе. – У князя Вайма штыков хватает, у него толковых людей всегда маловато, таких, которые малыми силами могут большие дела творить.
– Что сделать следует?
– Следует пока оставить взвод на надежного человека, – ответил он. – И выбрать человек шесть, которым ты особо доверяешь. Таких, которые хорошими бойцами будут не только в поле, в атаке, но и… – он чуть задумался, затем обвел рукой зал «Пьяного откровения», – да хоть вот здесь, на ножах, случись такая оказия. Кто может револьвер быстро выхватить и точно выстрелить, лезвием точно ткнуть. Ты – умеешь, это я еще по той драке в борделе помню.
– Есть такие, – подтвердил я.
– Вот с ними ты и наймешься мне в охрану, – сказал Арио. – Сегодня уже нужных людей возьмешь и на постоялый двор у пристани переедешь. Про знаки различия напоминать не буду, сам понимаешь, что соответствовать надо. Хорг уже знает все, ему ничего объяснять не надо, а из казармы вас мой человек проводит. Коней не бери, рекой пойдем.
– Понимаю.
– В Улле направимся, задачи уже по пути поставлю. – Он переложил к себе на тарелку индюшачью ногу и взялся наваливать жареную картошку. – Время будет, а задачи точные я пока и сформулировать не могу. Будем по-купечески действовать, на месте прицениваться и по ходу дела думать. Так что отдыхай сейчас, угощайся.

3

Вернувшись в казарму, поднял уже спавших Нигана, Барата и самого здоровенного бойца из взвода – Гора, от которого, ко всему прочему, было ни слова не добиться без нужды, настолько молчалив. Во время боя в форте был он ранен в плечо, а вот теперь подлечился, во взвод вернулся. Потом позвал Болло, средних лет бойца, который раньше на бомбометной батарее служил и во взрывах и взрывчатке хорошо разбирался. Поднял Вилана, бойца молодого и на ред-кость расторопного, взятого на примету во время штурма Речного форта. И в завершение разбудил Рифа Белого, тоже после ранения вернувшегося, потому как тот и стрелком был хорошим, и на удивление ловок в обращении с ножами.
Приказал им одежду сменить да вещи собрать. Подумав, еще приказал оставить и длинные рейтарские револьверы – очень уж деталь заметная, подозрения могут вызвать, особенно если у всех есть. Да и не будет в них нужды. А вот обычных револьверов чтобы не меньше двух у каждого было, но у нас меньше двух никто и не носил уже. Потом перепоручил все дела Бролту, зашел с ним к Сухорукому, после чего махнул рукой тем, кто уходил со мной, и скомандовал им «за мной», напомнив напоследок, чтобы от уставных команд теперь отвыкали. Это тоже лишним будет.
Проводником и «человеком Арио» оказался, к моему удивлению, Бире Хорек, семнадцатилетний парнишка, отличавшийся редким умением пролезть куда угодно и уйти незамеченным. А и верно, что-то давно я его не видел, с самой Альмары. Оценил Арио таланты, похоже, забрал к себе, «в купцы».
Постоялый двор был как все – на огромном подворье собрались в кучу несколько сараев, конюшня, трактир и гостиница с тесными комнатками на одного и большими комнатами сразу на несколько человек. Вся середина двора была уставлена телегами и фургонами, на которых и под которыми спали обозники, храпя на все окрестности.
Разбудив сонного приказчика, я взял клетушку размерами чуть больше деревянной койки с соломенным матрасом, где и уснул, накрывшись дорожным пледом.
С утра меня никто не будил, так что проснулся поздно, от шума и пробивавшихся сквозь щели в ставнях ярких и острых, как спицы, лучей солнца. Давно такого не было, чтобы выспаться получалось. Выбежал во двор, умылся возле колодца, причем какой-то мальчишка за медную денежку сливал мне воду из большого жестяного кувшина. Потом, прихватив с кухни миску кипятку, поднялся в комнатку, кое-как пристроился за крошечной тумбочкой у окна и, направив бритву на ремне, тщательно побрился перед маленьким зеркальцем, которое всегда таскал с собой в ранце.
В трактире, куда зашел позавтракать, встретил одного лишь Тесака, задумчиво поглощавшего яичницу с салом. Он мне сказал, что дел все равно никаких нет и все остальные пошли на базар, так что и мне никто не мешает тем же самым заняться. А Арио с Голодным сейчас на пристани, следят за погрузкой. А вот на ночь надо будет уже на баржу перебраться – товар охранять да отхода ждать, на рассвете отвалят.
У подскочившего подавальщика я попросил омлет и травяного чаю, а потом подумал, что и самому на базар сходить неплохо было бы. И пообносился, и пооборвался, и пообтрепался за последнее время. Тесак попрощался и отправился по каким-то своим делам, а я зашел в общую комнату, где остальные ночевали, и нашел там одного лишь Бире Хорька, которого поставили охранять имущество. Воров в таких шумных и суетливых местах хватало, так что караульный всегда оставался. А у нас тут и ранцы, и карабины – добыча была бы лакомая для кого угодно, на руку нечистого, кто свое с чужим легко путает.
Рынок начинался сразу за воротами постоялого двора и тянулся до самой реки, до пристаней, откуда баржи, влекомые пыхтящими паровыми буксирами, шли и вверх по течению, до самых Северных княжеств, и вниз, в Ирбенскую марку и Улле, в котором товар с барж зачастую перегружался на суда морские и плыл в другие края. Большой, шумный, жаркий и пыльный рынок, на жизни которого скоротечная война Дикого Барона никак не отразилась. Все так же шли сюда караваны, тянулись за пароходами вереницы барж, доставляя товар из сопредельных и даже дальних земель.
Впервые за долгое время я оказался предоставлен самому себе, и поначалу это было немного непривычно. Бродил между торговыми рядами, глазел на товар да заодно за своими карманами приглядывал, потому как любой рынок – для карманников раздолье. Потом все же нашел что-то из того, что мне нужно. Ремень новый присмотрел вместо истертого и растянутого, рубах несколько прикупил, да сапоги новые, вроде как и приоделся, потом что-то еще из мелочей взял и шемах новый, который сразу на шею и намотал. Потом к цирюльнику зашел, в тесный полутемный сарайчик, насквозь пропахший дешевой ароматной водой и чем-то еще, чем всегда в таких местах пахнет, где шустрый малый лет пятнадцати ловко меня подстриг, почти что наголо, да усы подровнял.
На постоялый двор идти не хотелось, как-то не успел еще до конца насладиться неожиданно обретенной свободой. Прошелся по ярмарке до угла, где разыгрывали разные призы, побросал деревянные шары в висящие кольца, выиграв маленькую тряпичную куклу и тут же подарив ее крутившейся поблизости девчонке лет пяти. Та аж взвизгнула от радости, схватила подарок и сразу же убежала.
Где-то играла музыка, где-то веселили народ уличные клоуны, и толпа вокруг них радостно ухала приступами смеха. Мало-помалу дошел до «срамного угла», того самого, что на любом большом базаре имеется, – скопления дешевых и грязных борделей, где чаще всего некрасивые и потасканные рабыни, скупленные владельцами по дешевке, ублажали пьяных и небрезгливых. Какая-то северянка, одетая под зингарку, с большим дряблым животом, свисающим на пояс штанов, и такой же дряблой грудью, свисающей на живот, попыталась ухватить меня за рукав, но, наткнувшись на мой взгляд, испуганно шарахнулась назад.
За «срамным углом» вытянулись в ряд трактиры и харчевни, и тоже по обычаю: ближе к углу и дальше от рыночных ворот – те, что подешевле и погрязнее, а поближе к воротам – уже приличные, такие, в которых и поесть можно, не опасаясь за последствия, и где в пиво сивухи не плеснут, а то и чего похуже, «малинки», например, от которой придешь в себя где-нибудь на помойке, раздетый и разутый, а то и вовсе не очнешься. Там, на выходе из одного такого «господского» трактира, столкнулся я с Ниганом, заметно пьяным, что удивило – час был ранний и за десятником раньше таких привычек не водилось.
– Ты что такой хмельной с ранья?
– А что еще делать? – неохотно сказал Ниган, явно стараясь не встречаться глазами. – Службы нет сегодня, отчего и не напиться?
– Вечером уже будет, на баржу грузимся, – напомнил я ему.
– Разве это служба? – отмахнулся он. – Там и одного караульного хватит. Нет, это не служба… как и все оно у нас.
– О чем ты?
– О чем? – переспросил он, слегка пошатнувшись и пьяно уставившись на меня покрасневшими, слезящимися глазами. – О том, что службы, какой я ее знать привык, у нас вообще не много. Было чуть-чуть, а потом опять… подлость одна, а не служба. От такого в нутре только грязь остается.
Стукнув себя кулаком в грудь, он повернулся, явно собравшись куда-то идти, но я придержал его за плечо, снова развернув лицом к себе.
– А месть?
– Месть… месть, – пробормотал он. – Мести душа ищет, верно, да вот что можно про то сказать, что для мести своей я злодейств совершу больше, чем человеку позволено? Как тогда? Нужна семье моей, да и всем вольным, такая месть, а? Вот скажи, взводный, нужна?
– А ты об этом только сейчас задумался? – спросил его я, уставившись прямо в глаза. – Сейчас, а не тогда, в кабаке в Ирбе, где тебе решать надо было? Ты ведь там решил, так? Выбрал свой путь?
– Путь я выбрал, верно ты говоришь, взводный, – вздохнув тяжело, хрипло сказал Ниган. – И с пути этого не сверну, слово мое верное, ты знаешь. Но скорбеть о выборе своем и себя помоить мне помешать никто не может. Прав я или нет?
– Прав, – кивнул я и добавил: – До тех пор прав, пока твоя скорбь службе помехой не станет. А посему к вечернему колоколу чтобы был ты на барже – и трезвый, понял, десятник?
Ниган ничего не ответил, лишь махнул рукой и зашагал куда-то в сторону ворот, а я и требовать с него ответа не стал. Все он слышал, и все он понял, в этом у меня сомнений и нет никаких. И мысли мои от его дум мало чем отличаются, если честно говорить, просто я стараюсь на выбранной тропе держаться, как бы мерзко ни было идти по ней, а вот насчет Нигана… еще не сомневаюсь, но задумался.
Не стал я и власть свою к нему применять, хотя мог бы скомандовать, а Ниган бы приказа не ослушался. Но подумалось мне, что лучше дать ему сегодня самому протрезветь и самому за себя подумать. Ему, как и мне, тяжко сейчас так, как будто кто-то тяжелый камень прямо на душу положил. И начни я им, ветераном, командовать, как молодым бойцом, – кто знает, не сорвется ли этот камень? А если сорвется, то какой обвал за собой потащит? Пусть сам своих демонов успокоит, это его шанс, и нельзя этот шанс отбирать.
Посмотрел я ему вслед да и дальше пошел.
Ближе к порту суеты стало еще больше. Лавки сменились лабазами, ломовые извозчики, понукая коренастых широкогрудых лошадей, везли из порта и в порт мешки, ящики, корзины, кувшины, ругались друг с другом по поводу того, кто должен дорогу уступать. На деревянных пристанях крючники растаскивали груз с телег и волокли его в темные трюмы. Пыхтел трубой паровой буксир, стоящий во главе каравана аж из шести барж, груженных под самую ватерлинию. На их палубах стояли шатры и навесы – так путешествовали купцы с охраной и просто попутчики, заплатившие за проезд до нужного места.
От порта к центру Леймара вела мощеная набережная. Сперва грязноватая, по мере удаления от порта и рынка она становилась чище, а суетящийся портовый люд сменился нянечками, толкающими перед собой плетеные коляски со спящими младенцами, и просто праздной публикой, одетой чисто и прилично. В самом центре набережной, на полукруглой площади с маленьким фонтаном, расположились несколько кабачков с открытыми террасами, откуда можно было любоваться Сильной, текущей между высокими берегами, под прохладное вино и хорошую еду. Именно здесь, похоже, и столовался весь цвет леймарского общества – господа в светлых сюртуках и дамы в белых платьях.
От этой площади я свернул направо, от берега, и пошел к центру, решив уж обойти и посмотреть весь город. Хотелось одиночества, хотелось подумать.

4

К вечеру все собрались на барже – нас, вольных, семеро, неизменная троица Злой, Тесак и Голодный, еще Бире Хорек, ну и «господин старший приказчик», устроившийся, в отличие от нас, не под навесом, как все, а в добротной палатке. По купеческому ранжиру все правильно определено.
Груз был уже принят и погружен в трюм – оливковое масло в больших глиняных кувшинах в камышовой оплетке. Товар ходовой, как сказал Злой, так что подозрений не вызовет. Мы же раскатывали пледы на палубе, устраиваясь поудобней – пути нам предстояло больше трех суток. Одетые разномастно и так же разнообразно вооруженные, мы уже не были похожи даже на иррегулярное войско, каким были недавно, а больше всего напоминали наемную торговую охрану, чего Круглый и добивался.
Палуба была пуста. Круглый Арио выкупил баржу под свой груз целиком, так что пассажиров к нам подсадить не могли, а сами мы их не брали. В корме этой неуклюжей посудины устроили отхожее место, огороженное плетнем, висящее прямо над водой, а в носу была чугунная ржавая жаровня, в которой сейчас горел огонек и на котором закипала вода в большом котелке.
Мы натянули большой тент, закрепив его веревками за фальшборт, а в середину подставив высокий шест, поднявший парусину куполом, так что ни зной, ни дождь нам теперь будут не страшны. Стенки построили из плетней, вроде как дом получился. Разобрали места, разложили пледы и мешки с добром, устроились, в общем.
Жизнь в порту с темнотой замерла, стало тихо, шум доносился лишь с базара, из тамошних кабаков, которым до закрытия было куда как далеко, как раз самый наплыв публики у них сейчас. Тесак с Голодным, переглянувшись, отправились выпить, и Круглый не возражал, потребности всех держать на борту не было, да и завтрашнее похмелье никого не волновало, потому что в ближайшие дни будем лишь бока о палубу отлеживать. А вот Ниган пришел. Мрачный, воняющий перегаром, он никому и слова не сказал, а лишь расстелил свой плед и завалился спать. Впрочем, он скорее делал вид, что спит, для того, наверное, чтобы избежать разговоров. Его право.
– А что, друг Арвин, может, и нам пройтись, развеяться? – предложил Злой. – Господин старший приказчик не против, так что нам здесь сидеть, комаров кормить?
– А пошли, – подумав, согласился я. – Спать не хочется.
– Спать? – засмеялся мой приятель. – Спать устанешь еще, дорога долгая, а мы же не верхом. Еще все бока отлежать успеешь и все мозги отоспать. Пошли.
Оставив в пирамиде карабин и отстегнув кобуру с длинным кавалерийским револьвером, я пошел следом за Злым, поджидавшим меня уже на причале.
– Куда зовешь?
– Недалеко тут, «Пьяная жаба» называется. Ничего особого, но вроде внаглую не обсчитывают, вино не разбавляют и кормят прилично, если голодный.
– Пошли, – согласился я, – тебе виднее куда.
– А что же тогда спрашивал? – вроде как удивился Злой.
– Потому что нельзя идти куда-то, куда не знаешь.
– А теперь знаешь?
– Могу делать вид, что знаю. В «Пьяную жабу», верно?
– Ну, раз так…
Идти и вправду было совсем недалеко, только за ворота порта и еще шагов двести, не более. Свернули с главной улицы в кривой и темный переулок, в котором стук каблуков по мостовой стал неожиданно громким и звонким, и тут же на кабак наткнулись – темную дверь в стене под тусклым фонарем, а над фонарем жестяная вывеска покачивается. На ней нарисована жаба со скошенными к носу глазами, в шляпе и с большой кружкой пива в зеленой лапе.
– Сюда нам, – сказал Злой, толкнув на удивление тяжелую дверь, сколоченную из толстых деревянных плах, скрепленных железными полосами.
За дверью оказалась лестница, недлинная, ступеней на десять, а за лестницей уже и сам зал. Кабак не был большим. Думаю, зайди сюда разом десятка два людей, и стало бы тесно, но двух десятков тут не было. В дальнем углу за столиком сидели двое мастеровых да четверо мужиков, похожих на вожаков крючников из порта, сидели почти у входа, попивая вино из оловянных бокалов. За маленьким столиком у стены сидел, потягивая вино с видимым наслаждением, тощий и оборванный субъект с длинными волосами, заплетенными в косу. На столике перед ним лежала на удивление хорошая, доброго дерева виола, никак виду владельца не соответствующая. Похоже, что это местный музыкант, играющий в кабаке за еду и вино.
– Здорова, Жбан, – поприветствовал кабатчика Злой.
Тот был невысок, плечист, пузат, а голова формой и вправду жбан напоминала или перевернутое ведро, насаженное прямо на плечи, – снизу шире, чем вверху, а шеи и вовсе нет.
– Здравствуй, добрый человек, – усмехнулся тот. – Давно не виделись.
– Давно, давно, – согласился мой спутник. – Налей нам молодого красного, только хорошего. И сыру нарежь.
– Сделаем.
Похоже, что фраза «только хорошего» была сказана не просто так. Кабатчик выставил на стойку два бокальчика, затем оловянный кувшин, который наполнил не из бочонка, что стоял под рукой, сверкая вбитым латунным краном, а из оплетенного кувшинчика, что достал из-под стойки.
– Это с виноградника тестя моего, – пояснил Жбан, придвигая к нам бокалы. – Для своих держу.
Злой поставил на стойку ребром монету и закрутил ее волчком. Повертевшись, она упала набок, заскакала со звоном, но остановиться самостоятельно Жбан ей не дал – прихлопнул толстой ладонью и смахнул в ящик под стойкой. А мы с кувшином и бокалами отошли за столик, усевшись друг против друга.
– Твое здоровье, друг, – сказал Злой, наполнив бокалы и отсалютовав мне своим. – Будем живы – не помрем.
– И тебе того же.
Вино и вправду оказалось хорошим, кабатчик не обманул. Затем Жбан подошел к нам, выставив на стол блюдо с четырьмя сортами сыра, нарезанного ломтиками, кистью крупного винограда и горкой хрустящих белых хлебцев в середине.
– Благодарствую, – сказали мы хором.
Трактирщик солидно кивнул и отошел на свое место. Я взял маленький хлебец, бросил на него ломтик мягкого сыра, придавил виноградиной и закинул все это в рот, запив вином. Вспомнил, что так любил дома делать, умаявшись за день. Садились с женой у очага, наливали по бокалу, только не оловянному, а из синеватого толстого стекла, а перед нами на дощечке так же лежал нарезанный сыр, ломтики яблок, виноград да маленькое пресное печенье, которое наловчилась делать дочь.
– Что помрачнел так? – спросил Злой, заметив, видно, как изменился я в лице.
– Дом вспомнил, – ответил коротко.
– Дом… дом вспоминать плохо, – вздохнул он и, перехватив мой слегка удивленный взгляд, сказал: – А ты как думал, один ты такой? – Плеснул в бокалы еще вина, поднял свой, выпил быстро, со стуком опустив его на столешницу. – Я сам из княжества Бакен, знаешь такое?
– Слыхал, – кивнул я.
Бакен – одно из Северных княжеств, иные из которых по размеру выгона у хорошей деревни не превышали. Точнее, Бакен был одним из тамошних княжеств, но сейчас его нет. Лет двадцать назад, может, чуть больше, случилась там война. Велась она за выгодные торговые пути, но поводом к ней послужила смена верховного духовенства в княжестве, монофизитов впервые оттеснили обновленцы, тогда еще новая и малораспространенная ересь. И это дало повод соседям пойти на Бакен войной, сразу с трех сторон.
Бакен был богат, держал немало наемных войск, да и свое ополчение набрал, хорошо вооружив. Война шла долго, доведя княжество до полного разорения. Люди голодали, доходило до людоедства. После того как земли Бакена были разделены между победителями, в его пределах живыми осталось не больше трети от того числа людей, что жили там до войны.
А еще во время Первого Священного Похода, как ту войну назвали победители, взошла звезда Дикого Барона Вергена, который тогда воевал на стороне монофизитов, во славу истинной веры, так сказать. Ну и своей мошны, потому что обогатился с тех событий он сказочно, силу набрал.
Только вот странно немного выходит: Верген же Бакен рвал, как волк овцу, да и Рисс в той войне поучаствовал, поддержал соседнее княжество и деньгами, и оружием, это ни для кого не секрет.
– На второй год войны голод был. Дороги перекрыты, свое все съели, – рассказывал между тем Злой. – Отец пошел еды искать, да ушел недалеко – мародеры поймали и повесили его смеху ради. А может, сказал им что не так, не знаю, мы потом только тело видели. За самой околицей, там хутор сожгли за год до того, жителей в колодец побросали. Вот отца на колодезном журавле и вздернули.
Говорил он спокойно, но по глазам видно было, что не забыл он этого, не так, не по накатанному рассказывает, а как снова видит все своими глазами. Может, он до того и вовсе никому про это не говорил, а вот сейчас прорвало.
– В деревне помирать начали. К тому времени вообще по дорогам ходить запретили, дохни, где живешь. Патрули везде были, как увидят пешего, так даже не спрашивают, кто такой: или застрелят, или зарубят. И это если не скучно им, а то бывало такие забавы устраивали… – Руки его сжались в кулаки, крепко, так что костяшки побелели, но голос был по-прежнему спокойный, если со стороны прислушаться, так и вовсе равнодушный. – Мать умерла, она вообще хворая была, остались мы с сестрой, она старше меня была на два года. Тут отряд ландскнехтов в деревню зашел. Мы спрятаться не успели, но на меня никто и внимания не обратил, дали пинка, да и все, а сестру забрали. И чего им с нее? Она уже кожа да кости была, траву ели, из коры хлеб пекли, а вот взяли…
– Умерла?
– Умерла, понятное дело, – кивнул Злой. – Они не убивали ее даже, просто в очередь встали, вот она и… А я куда глаза глядят пошел. Думал, наткнусь на патруль, так пусть убивают. Чем так жить, лучше уж… А наткнулся на обоз войска Дикого Барона. Угадай, кто обоз вел?
– Круглый?
– Верно, – ухмыльнулся Злой мрачно. – Он самый. Да и не совсем обоз это был, сам понимаешь, у Круглого все не такое, каким сперва кажется. Но убивать они меня не стали, а вместо этого в фургон усадили и накормили. Я сперва накинулся, помню, на хлеб с сыром и мясом, остановить не сообразил никто, так потом чуть не помер. Так еще и выходили.
– Так с ними и остался?
– Так и остался. С Круглым. Куда он, туда и я. В Бакене не был больше ни разу.
Я помолчал, отпил еще вина, размышляя над тем, стоит ли такой вопрос задавать, или лучше не искать ответа, но потом спросить решился, чтобы знать, с кем я хлеб в походе ломаю:
– А как ты с ним, если Дикий Барон Бакену первым разорителем был? Слыхал я, когда еще на службе княжеской был, что именно он и казну захватил и вывез, и деревни налогом обложил на содержание своего войска, выморив начисто. Как?
– Знал, что спросишь, ждал, – ответил он спокойно. – Дикий Барон не причина бедствия, он… он как кашель при чахотке. Рвет кашель горло, выворачивает человека от кашля, но причина не в нем, причина в заразе, в той, что внутри. Так и Верген, он лишь кашель, болезнь не в нем. Не было бы этого Вергена, был бы другой. И были ведь, не один Дикий Барон Бакен в клочья рвал. А не извели бы княжество Бакен, так Бакен бы кого-то сам извел. А болезнь в том, что мы одним языком говорим, а сами друг другу глотки рвем. Мне Круглый тогда это и объяснил.
– А тогда ты как?
Злой вздохнул, мотнул головой, словно отгоняя какое-то видение, сказал уже спокойно:
– А мне тогда, веришь, уже все равно было, я просто жить хотел. Сопляком был, да еще и мелким, лет на восемь выглядел, непонятно в чем и душа держалась. А потом… Потом понял я, мастер Арвин, Круглого. Совсем потом, когда сам глотки резать научился, глазом не моргнув.
– И что Круглый?
– Круглый же не рисский сам, ты знаешь? – спросил Злой, откинувшись на стуле и сложив руки на груди.
– Откуда мне знать? – удивился я такому вопросу. – Я с ним без году неделя знаком.
– Круглый сам родом из Римма, из купеческой семьи. Не бедный был наследник, к слову.
– Так даже? – всерьез поразился я.
– Даже так, – кивнул собеседник. – Дело свое продал, ушел… демон его знает, куда он тогда ушел, молчит он об этом, но сперва не Риссу служил. Думаю, – тут он чуть голос понизил, – что его служба с Валаша началась, и это не просто так.
– В Орбеле объединителя земель искал? – предположил я.
– Верно! – хлопнул ладонью по краю стола Злой. – Все ты верно понял! Ему сперва Орбель сильным показался, а потом разглядел, что нет за ним ничего, кроме бескрайней жадности. Такой на великие дела неспособен, ему лишь бы мошна пухла, ради этого он весь мир готов сожрать и не подавиться.
– И когда Круглый к Вайму пришел?
– А сразу, как тот в Риссе силу показывать начал. Думаю, что Круглый тогда ему и план придумал, как старшего брата с престола столкнуть. И с Вергеном князя связал, у них с Круглым дружба старая, – сказал Злой и, помолчав, добавил, вроде как равнодушно: – С Бакена.
– И ты Круглого тогда сразу понял? – спросил я, снова укладывая сыр на хлеб и прижимая виноградиной.
Злой усмехнулся, покачал головой:
– Я и сейчас не все понимаю. Но вижу так, что людей надо к миру как баранов гнать, стадом, иначе даром что бараны, а сожрут друг друга почище волков. Вот так их надо, – он до хруста костей сжал кулак, подняв его перед собой, – до визга свинячьего, чтобы кровь брызнула. И только когда такую руку на себе почуют, только тогда друг друга жрать прекратят. А пока так: ближнего своего сожрал – и сей день сыт.
Я обернулся на звук отодвинутой по каменному полу табуретки. Тихо сидевший в углу музыкант встал, отошел к дальней стене, пробежался пальцами по струнам своей виолы, потом взялся за смычок, похожий на игрушечный лук, и заиграл. Вечер в трактире только начинался.

5

С рассветом караван отвалил от берега и потянулся за пароходом. Панорама Леймара, его краснокирпичных домов, выстроившихся вдоль облицованной камнем набережной, сдвинулась с места и потекла назад, словно кто-то ленту с нарисованными домами тащил. Толстенные пеньковые тросы натянулись, сдергивая туши глубоко сидящих в воде барж, пароход загудел, кто-то на следующей после нас барже свистнул, громко, по-разбойничьи. Все, пошли. И когда город скрылся за изгибом русла Сильной, Арио собрал нас всех.
– Идем в Лурре, – сказал он. – Это вы и так поняли, но я напомню. Ваша там задача главная – меня охранять да слушать внимательно, что прикажу. Потому что сказать точно, как дела пойдут, – не могу, много там всего… сложного, – добавил он. – А вообще у нас дело такое: в Лурре заговор зреет. Там людей Орбеля хватает, вот они и мутят воду. Ищут недовольных, гадят довольным… И кто-то из Городского Совета их поддерживает.
– Валаш в Лурре много что покупает, – сказал Голодный, голый по пояс, с накинутой на голое тело перевязью с кобурой. – Там их всегда до демона было, валашцев-то, даже свое торговое подворье есть.
– Вот именно. Часть Совета с Риссом торговать хочет, а другая часть, меньшая, готова с Валашем обниматься. А для нас Лурре – это как окно открытое, отпади он от нас, и вся торговля со Свободными городами прекратится. И тогда все.
– И нам все это исправить надо? – усмехнувшись чуть ехидно, спросил Злой.
– Верно, надо.
– Не маловато нас?
– Хватит, как я думаю, – ответил Круглый, подтаскивая к себе сумку. – Наши еще подъедут, а если надо будет, то мы еще местных привлечь сможем, несколько надежных людей у нас там есть. По торговой части, разумеется, порядочные и честные партнеры.
Открыв клапан большой кожаной сумки, Арио достал оттуда несколько листов бумаги с литографическими оттисками какой-то карты и отдал их Злому.
– Ты и вы двое, – указал он на Тесака с Голодным, – город знаете хорошо. Чтобы время не терять, с остальными по картам позанимайтесь, расскажите, где там и что. Господа вольные, а из вас в Улле был кто?
Мы дружно ответили «нет». Никому не довелось.
– Вот и займитесь как следует. И сразу скажу: пострелять нам там придется. Задача у нас для понимания проще некуда: агентуру Орбеля выявить и вырезать. Исчезнет давление, а те, кто выгоду от контактов с валашскими агентами имеют, – испугаются, заткнутся. А дальше… вам пока рано знать, что дальше. Есть вопросы?
На этом постановка задачи и закончилась. Похоже было, что делиться дополнительными подробностями Круглый с нами пока не намерен.
Удивительно спокойно по реке путешествовать, тем более что в этих краях никаких проблем не ожидалось. Сильная в нижнем своем течении проходит только через дружественные земли, где ни пиратов речных быть не может, ни врага. Народ на баржах отдыхал, часто и помногу ел, пил вино и пиво, звенели где-то струны, и пьяный и визгливый женский голос, фальшиво выводя слова, пел веселую и немного скабрезную песню. Иногда на нас нагоняло угольного дыма и пара от буксира, тогда все смеялись и начинали отмахиваться.
Помощники Арио занимались с нами по картам, не только показывая, что там и где, но и пытались описывать наиболее важные места. Где собор, где ратуша городская, какие скульптуры у ратуши на фасаде, и все, что им удавалось вспомнить. Попутно и Арио не забывал нам объяснять, что мы делать должны, а чего не должны.
– Сочинять не надо ничего, – говорил он. – Тебе, взводный Арвин, надо всю правду рассказывать. И если спросит кто, и ответить тому следует, то просто говори, что в охрану моих караванов прямо в Рюгеле устроился. Дошел со мной до Лурре, а там война началась, задержались. А как торговля снова оживилась – так мы с грузом и пошли.
В этом он прав, чем меньше врешь, тем меньше на вранье попадаешься. А в тех делах, в которые я по воле Арио угодил, слово «попасться» обязательно что-то очень плохое значит. Противники Вайма Рисского вроде и не делали ничего, а ведь как «попались». Потом уже слышал, что на второй день казней толпа зевак бунтовать начала, не выдержав такого живодерства, потребовала милосердия. И последних жертв просто обезглавили топором, быстро и суетливо, во избежание беспорядков. Повезло им, можно сказать, в отличие от тех, над кем зверствовали в первый день триумфа нового князя.
Даже когда вечер спустился на реку темнотой и весь наш отряд отдыхал, развалившись, в голове все равно звучало голосом Злого: «А если от храма пойти направо по широкой улице, то куда упремся? А оттуда до трактира «Три пьяницы» как пойдешь?»
Караван шел вниз по реке, которая становилась все шире и шире. Бормотала впереди пароходная машина, плескала в борт вода, в темноте было видно, как время от времени из высокой трубы парохода вырывались облака красноватых искр. Дорожка от висящей в небе полной луны бежала за баржами, не отрываясь от нас и никуда не деваясь, лишь переливаясь серебром в мелкой волне. Вроде даже тише стало как-то, словно звуки чуток придавило большой периной. А может, мне просто так кажется.
Постепенно и сон пришел.

Сон 

Ночь над степью, и в небе луна. Под ее светом река – словно лезвие сабли, которую кто-то бросил на черное лохматое одеяло. Ни ветра в степи, ни звука, даже птицы ночные молчат. Не бывает такого, а вот сейчас вот так.
– Ищешь нас? – тихий голос сзади.
Или не сзади, а в моей голове?
Нет, я даже теплое дыхание чувствую на шее у себя, но вот обернуться почему-то не могу.
– Ищу. Только вас и ищу, – отвечаю я таким же шепотом, словно боясь распугать эту удивительную тишину.
– И знаешь дорогу к нам?
– Знаю, – отвечаю я. – Думаю, что знаю.
– Не ошибись, настоящая дорога одна, а вот ищешь ее не ты один.
– А кто еще?
Тихий вздох за спиной.
– Не ты один, – повторила она. – Не только ты, тот, которого мы знали.
– А кто еще? – снова повторил я. – Святой человек, с которым я говорил, сказал, что кто-то к вам идет. Но больше ничего не сказал. Кто к вам идет?
– Глупый вопрос. Тебе ответ ведом лучше.
Зашуршала трава, и она ушла, оставив меня одного смотреть на реку. А я все всматривался в темноту, силясь разглядеть дорогу и того, кто шел по ней тогда. И так и не разглядел, темна была ночь.

6

Велик Улле. Пусть владения Свободного города невелики, на пару дней пути конному в любую сторону, а вот сам он велик. На подходе к нему берега реки заняты фабриками, из труб валит дым, а ветер доносит до барж запахи то горелого угля, то краски, которой красят сукно, то кислый запах самих сукновален. Громыхает где-то железо под паровым молотом, стучит «баба», заколачивая в речное дно сваи под новую пристань – растет торговля.
И движение на реке в этих краях немалое, в обе стороны связки барж тянутся, а в стороне от главного фарватера десятки лодок туда-сюда снуют, какие на веслах, а какие под парусами. Река Сильная, разливаясь во все стороны, врывается в гавань Лурре, заставленную судами так, что вдоль причалов словно лес вырос из мачт. Мало того, Лурре мастеровой город, так он и столица торговая этих краев. По Сильной речные суда поднимаются во многие земли и княжества, собирая там товар, а в Лурре он перегружается на суда морские, и везут его дальше, в другие места. А оттуда товар идет сюда, и снова везут его по Сильной. Кто владеет гаванью Лурре, тот контролирует всю торговлю на много-много дней пути к северу, хоть пусть туда даже единый луррский купец ни разу не зайдет.
Когда буксир, отдуваясь паром, завел нашу баржу в гавань, все засобирались, скатывая постели, собирая мешки и снимая тент. Обычно охрана на баржах и живет, пока те нового товара ждут, но Круглый загружаться не собирается, сдаст свой груз оптовикам и просто деньги с них возьмет. А баржа в аренде, о ней печься не надо, это уже владельца забота.
Потянуло запахом моря – йодом, водорослями, рыбой. Хорошо море пахнет, волей и простором, хоть запах цветущей степи для меня куда желанней будет. На причалах народу тьма-тьмущая, кричат, бегают, суетятся, телеги, запряженные коренастыми тяжеловозами, катят одна за другой, где-то осел ревет дурниной, прямо перед нами разгружают с грохотом доски с баржи, собирая их в штабеля на длинных ломовых дрогах.
Буксир наш, ловко маневрируя, подвел всю вереницу барж к длинному причалу, откуда сразу полетели тросы, которые матросы и охрана ловко мотали на чугунные утки. Тяжелые баржи медленно подтягивались к пирсу, прижимаясь к висящим на сваях связкам старых пеньковых канатов.
– Злой, Тесак, Хорек и Голодный, вы со мной пойдете, – взялся командовать Арио. – А ты, Арвин, за разгрузкой со своими людьми пригляди, а дальше как сам знаешь, лишь бы охрана на барже постоянно была. Пока я на обратный рейс товар ищу.
– Все сделаем, – кивнул я.
– Когда закончишь и шкиперу баржу сдашь, веди своих на постоялый двор «Благословение путникам», это вон туда, дойдешь до лабазов, свернешь налево… да ты знаешь, все объясняли уже.
– Верно, – подтвердил я.
– Хозяин там свой, он вам специальное место выделит и все, что нужно, там покажет. Так и скажешь ему, что охрана торгового дома Зарама. А как расположитесь, ты своих оставь и подходи в кабак «Рыба и рюмка», это прямо напротив него будет, тому же владельцу принадлежит. Там буфетчик будет, ты его спроси, где я, и тебя проведут. Скажи только, что с поручением от купца Сальга, что из Пулиха.
Пока ждали грузчиков, собрали вещи, сложив все мешки в одну кучу и составив карабины в пирамиду. Барата на всякий случай все равно приглядывать поставил, потому как в больших городах да в таких местах рот не разевай, даже язык отрежут и украдут раньше, чем ты мигнуть успеешь.
Ватага грузчиков появилась ровно через час после ухода Круглого. Часы на башне как раз пробили полдень, когда он уходил, и прозвонили один раз тогда, когда я заметил две длинные ломовые телеги с запряженными в них волами и с десяток мужиков в грязной одежде, идущих в нашу сторону. И не ошибся, к нам шли.
– Кто мастер Арвин здесь будет? – крикнул с берега высокий, жилистый, похожий смуглой кожей и черными волосами на зингара мужик.
– Я и буду, – подошел я к широким грузовым сходням.
– Тогда сдавай нам товар по счету, будем разгружать вас. – Он широко улыбнулся, обнажив белые зубы, среди которых одного переднего не хватало. – Расчет с тобой или с кем другим?
– С тем, кто на складе принимает.
– Открывай трюм.
Больше времени они терять не стали. Установили над люком лебедку, с нее корзину свесили, которую внизу бутылями с маслом наполняли, потом поднимали наверх и переваливали на телегу. Дело шло быстро, работали они умеючи, без всякого отдыха.
Вообще грузчики в таких местах люди нужные и уважаемые. Такие ватаги цены на работы держат и случайных людей вроде желающих подработать пьяниц или просто бедняков к порту близко не подпускают. Непонятливого могут и поколотить, и в воду бросить, а то и просто зарезать. Недаром тут и выражение ходит: «Злой как крючник». А если кто ищет, скажем, душегуба наемного, то тоже к таким ватагам идет, потому как по сути они разбойники сущие.
Но вот свои правила блюдут четко, груз не воруют и нанимателя не обманывают. И если какая ватага правила нарушать начинает, то, по слухам, собирается потом совет главных, от каждой ватаги, и все они решают, что с такими делать. И если решат, что нарушителям здесь не работать, то так тому и быть – впредь не пустят.
В общем, работа кипела, волы только и успевали телеги таскать туда да обратно. И похоже, что на складе ватага не менее проворная трудилась, потому как возвращались они быстро. Не успели и оглянуться, как баржа была разгружена, а ватага крючников, смеясь и на ходу попивая сидр из фляг, потопала следом за последней телегой, к Арио за расчетом. И даже не разбили ни одного кувшина.
К концу разгрузки шкипер подошел, низенький кривоногий хрипатый бородач в выцветшем сером картузе. Полез в трюм, попыхтел, почесал в бороде, потом сказал, что все в порядке, и на этом распрощались. И мы, подхватив мешки с винтовками, пошли искать постоялый двор.
Между тем наступили сумерки, а они, в свою очередь, быстро превратились в темноту. По дальней стороне набережной прошли двое фонарщиков с шестом и факелом. Один из них приподнимал крышки фонарей, а второй поджигал фитили. Горели они на удивление дымно, так что я подумал, что кто-то в городской управе неплохо нажился на закупке такого паршивого масла.
Дневная деловая суета на набережной сменилась суетой вечерней, разгульной. В узких переулках над окнами зажглись красные фонари, а в самих окнах демонстрировали прелести прохожим местные жрицы продажной любви. Те из них, которые победнее, гуляли по самой набережной, окликая охрану с барж и матросов с речных шхун и буксиров. И не зря окликали, похоже, потому как с одной из барж из-за плетеных стен временного жилья охраны слышались притворно-страстные вздохи. Еще подумалось, что вдохновения в них ровно столько, сколько заплатили. А заплатили, похоже, поскупившись.
Открылись двери многочисленных кабаков. Каждый дом, мимо какого мы проходили, был если не борделем, то гостиницей, а в каждом борделе и каждой гостинице на первом этаже был кабак. Шумный, крикливый, визгливый, пахнущий пролитым пивом, часто с музыкой. И из кабака в кабак шлялись подгулявшие матросы, охранники, мелкие купцы и приказчики. В узких, как ущелья, переулках зачастую видны были затаившиеся темные фигуры, явно поджидающие заблудившихся пьяниц. Из таких переулков несло мочой, целые ручьи которой вытекали на улицу. В одном я увидел чье-то лежащее тело, и не поймешь так, напился кто-то до беспамятства или был ограблен и убит.
Хватало и людей откровенно виду разбойничьего, длинноволосых, часто с вплетенными в прически косичками, на которых сверкали драгоценные камни, одетых богато, но с презрением к аккуратности, шелк и золото соседствовали с рваниной и потрескавшейся кожей. Вели они себя нагло и задиристо, но перед нами все же расступались – чуяли, что мы им не по зубам, а вот они нам вполне на зуб сгодиться могут.
Попался навстречу и патруль городской стражи – четверо крепких мужиков средних лет в зеленоватых мундирах, кепи, с револьверами и деревянными, обшитыми кожей дубинками на поясе. Перед ними расступались, а парочка каких-то оборванцев, увидев их, рванула в узкий переулок. Патрульные, остановившись, посмотрели им вслед, но гнаться не стали и так же степенно пошли дальше.
Постепенно район красных фонарей уперся в лабазные дворы при порте, и яркость его немного поблекла. Гостиницы сменились постоялыми дворами, в которых останавливались караваны сухопутные, часто со всеми лошадьми, волами и фургонами.
Вскоре мы увидели и вывеску «Благословение путнику», висящую над добротными воротами, сколоченными из тяжелых деревянных плах. Вход же в постоялый двор был через дверку в сторожке, которую рычагом отпирал здоровяк с бритой головой, сидящий за высокой конторкой, – сторож.
– Нам бы на постой встать, уже договорено, – сказал я ему, и тот, вполне вежливо кивнув, показал на следующую дверь.
– Туда проходите.
За дверью оказалась небольшая полутемная комната, в которой за конторкой обнаружился невысокий толстяк с потной лысиной, к которой в беспорядке прилипли редкие волосы.
– Чем могу служить? – спросил он неожиданно писклявым голосом.
– Мы охрана купца Зарама, что из Альмары, постоя ищем.
– Это всегда пожалуйста, – разулыбался он. – Уже уплатили господин старший приказчик Арио, ждем. Вот за мной, пожалуйста, – вытащив из крюка на стене лампу, засуетился толстяк. – Прошу.
Толкнув очередную дверь, он повел нас дальше.
Постоялый двор был большим, я даже и не ожидал, что настолько. Тут и конюшни, и колодцы с поилками для лошадей, и ряды возов и фургонов с товаром, под которыми и на которых спали люди, и два двухэтажных дома-гостинцы для тех, кому не подобает спать на возу, и вдоль заборов целые ряды маленьких флигелей, к одному из которых хозяин нас и повел. Погремев ключами, отворил невысокую тяжелую дверь, сказал:
– Проходите, оглядитесь.
Это была одна большая комната с деревянными койками вдоль стен, застеленными соломенными матрасами. Матрасы были непродавленными, набиты явно недавно. Десять коек, у каждой тумбочка без дверок и крючки на стене. Лампы, которые хозяин начал зажигать от своей, сняв стекло. Еще шкаф большой, который на замок закрыть можно. Хитро ухмыльнувшись, хозяин поманил меня к нему, открыл дверцы, а затем, зацепив заднюю стенку, рывком сдвинул ее в сторону. Там оказалась еще одна дверь, запертая на обычный засов – с обратной стороны не откроешь.
– На лабазные дворы дверь ведет, – сказал толстяк. – Мои дворы. Если через дальнюю стену махнуть, то там спуск к реке, внизу тропа в обе стороны и много лодок рыбачьих.
И на том стенку шкафа задвинул.
– Клопов нет? – спросил я.
– Паром травили три дня как, не должно пока быть. И тюфяки поменяли, – он похлопал по ближнему матрасу. – С бельем мальчишку пришлю, все из прачечной.
И ушел.
Вот так. Нормально поселили, так обычно охрана купеческая и квартирует, приходилось видеть. И дела у хозяина с Арио явно были какие-то, раз такая хитрая дверка имеется.
Выбрав себе койку, я положил свой мешок на тумбочку, винтовку сверху на крючок повесил. Белье пока не принесли, но с этим и без меня разберутся.
– Барат, со мной пойдешь, – сказал я своему вестовому. – Карабин не бери, не на войну идем. Ниган, организуй службу. Кто не на вахте, тот пока свободен. Но чтобы в комнате охрана всегда была. И не напиваться и в истории не влезать, понятно? – Это я уже ко всем обратился.
Все разве что усмехнулись. Люди опытные, что им такое объяснять? Но объяснять надо, потому что подчас и старик детские глупости делает. Всегда лучше предупредить.
Сам я тоже остался с длинным револьвером в кобуре на бедре и второй, покороче, тот, что взял с убитого Вилана Дятла, сунул в кобуру под мышку, под жилет. На всякий случай.
– Пошли, Барат, – махнул я рукой.
Кабак, про какой Арио сказал, и вправду был прямо напротив, только широкую пыльную улицу перейти, стараясь не угодить в навоз в темноте, – днем здесь только телеги и ездили. Большой, строенный в один этаж дом, целиком занятый трактиром. У крыльца двое пьяных ругаются, за ними наблюдает вышибала – ражий мужик с короткой густой бородой, сложивший на груди могучие ручищи. Одет он был в широкие штаны и жилет на голое тело, богато изукрашенное моряцкими татуировками.
Было в кабаке шумно, чадно, хотя почти половина столов еще оставалась свободна – вечер для кого-то, кому рано не вставать, только начинался, а у кого дела завтра – для того уже кончился. На подоконниках расселась целая стайка шлюх, половина из которых выглядела совсем малолетками, а вторая половина – старыми и потасканными.
В дальнем углу за столиком сидели Тесак и Бире Хорек, с аппетитом наворачивая ужин и заодно поглядывая по сторонам. Ага, Арио здесь, а Хорька с Тесаком, похоже, наблюдать посадили. Примерно с этой же целью я Барата привел.
– Садись с ними, – сказал я ему, – заказывай, что хочешь, но не пей. Жди меня.
За стойкой стоял высокий сутулый человек, одетый в клеенчатый фартук и серую грубую рубаху с закатанными выше локтей рукавами, причем руки у него были на удивление большими и жилистыми. Голова на пиратский манер замотана косынкой красного цвета, нос сломан и сбит на сторону. С ним, попивая заодно вино, разговаривал среднего роста плечистый парень с двумя револьверами в расшитых серебром кобурах, одетый в кожаный, опять же с вышивкой жилет, наброшенный на белоснежную накрахмаленную сорочку. Кто такой, интересно? По наряду так больше на разбойника похож, таких мы видели уже сегодня. И кстати, лицо мне его знакомым показалось. Пока они с буфетчиком говорили, я его все разглядывал исподтишка, но вспомнить, где видел, не получалось. А может быть, просто напомнил кого-то, дружки Вилана Дятла как раз так и выглядели.
Минут через пять парень допил вино, хлопнул, чуть нагнувшись, буфетчика по плечу и быстро вышел на улицу. А я подошел на его место.
– Я Арио ищу, старшего приказчика из торгового дома Зарама.
– А сам кто будешь? – посмотрел он на меня без всякого выражения.
– Я от купца Сальга из Пулиха, с торговым поручением.
Буфетчик помолчал секунду, изучая меня чуть слезливыми серыми глазами, потом кивнул едва заметно, сказав:
– Пошли со мной.
И повел в дверь за кухней, через которую, похоже, завозили продукты и выносили мусор. Тесный двор, в углу большие жестяные баки с помоями, хорошо, что хоть свежими, не воняют особо пока. Темно. У забора какой-то дощатый сарай пристроен, передо мной еще дом, невзрачный флигель, в него аж три двери ведут. Буфетчик подошел к средней, постучал слегка, ладонью. Дверь отворилась, в проеме стоял Голодный.
– Заходи, – сказал он коротко и кивнул буфетчику, который сразу же пошел обратно.
– Как тут у вас все продумано, – усмехнулся я, заходя в комнату.
– Непродуманные долго не живут, – откликнулся сидящий за столом Злой. – Присаживайся.
Я огляделся – комната большая, в ней длинный стол и лавки вдоль него. Вроде как для празднеств зал, но больно расположен странно, скорее даже тайно. Небольшая дверка в стене слева. В противоположной стороне еще дверь, уже толстая и тяжелая, через какую ни звука не услышишь. Полагаю, что дальше должен быть еще какой-нибудь выход, в очередной лабазный двор или просто на другую улицу. Круглого в комнате нет, к слову, только эти двое. На столе еда, вино, вода в кувшинах.
– Привычная картина, – усмехнулся я. – Все пьют и едят, тем и служба идет.
– Ты присаживайся, не стыди людей, – сказал, чуть усмехнувшись, Ави, расположившийся за дальним концом стола. – Не помирать же с голоду?
– С голоду точно не помрете. – Я сел за стол, переступив через длинную лавку.
– Так или иначе время ужина, так что будем совмещать нужное и приятное, – добавил к сказанному Голодный, который закрыл дверь на засов и сел за стол.
Мне осталось только кивнуть и перевалить на чистую тарелку добрую порцию свинины с шампиньонами и жареной картошкой. Несмотря на обилие еды, деликатесов на столе не наблюдалось. Тут кабак простой, не такой, в какие владетельная публика ходит, те от портового района всегда поодаль расположены.
– А Круглый где?
Злой глазами показал на дальнюю дверь. Понятно, значит, это не выход, а там еще комната. А вот из нее, готов на это даже поставить, очередная дверь ведет куда-то в совсем неожиданное место.
– А там что? – показал я на маленькую дверь.
– А посмотри, – усмехнулся Злой.
Я не заленился, поднялся с лавки, подошел к дверце, потянул – открылся вход в узкий коридорчик, сразу свернувший налево. Там еще несколько шагов – и маленькая комнатка. В ней два окошка, повыше и пониже. Глянул в верхнее – вижу входную дверь. Причем сверху вижу, здесь еще и перископ в стене, с двумя зеркалами. А ниже… ниже бойница, прикрытая дощечкой. Похоже, что снаружи дощечка под штукатуркой, не разглядишь, а вот отсюда можно и из ружья, например, пальнуть, и даже гранату кинуть. Если в дверь кто-то ломится. Ну ты скажи, какой здесь кабак. Не сам ли Арио его придумал?
Вернулся за стол, на вопросительные взгляды только головой покачал, мол, что тут еще скажешь?
– А отсюда куда сбежать можно?
– На соседнюю улицу, в лавку травника, – ответил Голодный. – И люк есть, из которого в ливневый сток попасть можно.
– Бывал здесь раньше?
– Не раз.
Еда была уже остывшая, но ел я с аппетитом. Злой с Голодным лениво попивали сильно разбавленное водой белое вино. Так минут пять прошло, потом дверь в соседнюю комнату открылась. Вошел Круглый, а с ним высокий худой человек лет сорока, темноволосый, с залысинами, бородка острая, а лицо недоброе, с плотно сжатыми тонкими губами и острым носом – как птица хищная. Одет просто, но явно дорого. Посмотрел на нас, кивнул, улыбнулся сухо, потом сказал:
– Здравствуйте, мастера почтенные.
Мы разом встали. Хоть не представлял его никто, но я сразу понял, что человек непростой. Совсем непростой. Видно хотя бы по тому, как рядом с ним Круглый держится, на шаг сзади и с явным почтением. Еще раз оглядел всех, слегка улыбаясь, потом просто повернулся и вышел. Выйдя из-за двери, к нему присоединился некто в хорошем сером сюртуке и с револьвером на поясе. Явно телохранитель. Арио открыл дверь в дальней стене соседней комнаты, сказал: «Я провожу» – и вышел первым. Похожий на птицу шагнул следом, последним телохранитель вышел.
Мы сели.
– Высокосвященный Берг, – тихо сказал Злой. – Я его раньше видел, еще в Альмаре.
Вот с кем судьба свела, получается. Священнослужитель корыстолюбивый, но один из тех, что возглавили церковный раскол. Для обновленцев почти святой теперь, его речи, обличающие корыстолюбие и подлость монофизитствующей церкви, расходятся в списках по всем землям. И влияние его сейчас как бы не больше княжеского.
Дверь отворилась, вернулся Арио. Уселся за стол, плеснул вина, щедро долил водой, затем залпом выпил.
– Все видели?
– Видеть-то видели, мастер Арио, – кивнул я, – только для чего?
– Для того, что здесь выборы на носу. – Арио оставил стакан, взял из вазы апельсин и начал его чистить, снимая кожуру спиралью. – Городской Совет здесь из двадцати человек состоит, все главы разных торговых домов и ремесленных гильдий. И у всех свои интересы, кто с Риссом больше торгует, а кто и с Валашем. – Последний кусок кожуры упал на стол, и Арио разломил плод пополам. – А есть и такие, кому все равно, в общем, их дело сторона. И вот такие могут что наших сторонников поддержать, что валашских. А дело к выборам городского правителя, и кого выберут, тот дальше Улле в плавание и поведет, как сотник.
– А высокосвященный?
– Высокосвященный в голосовании не участвует, и больше того – на улицах кричать стали про его корыстолюбие, про то, что он уже давно не духовное лицо, а купец. – Арио оторвал дольку и закинул в рот. – Понятно, кто таким разговорам автор и потатчик, но дело они делают. В Улле далеко не все еще к обновленцам перешли, а Городскому Совету до вероисповедания дела нет, это не Валаш и не наш Рисс, тут только дело во главе всего.
Я между тем покончил с едой, отодвинул тарелку и налил себе просто воды. Арио же, быстро жуя, между тем продолжал:
– Тут еще кто-то раскопал, что двоюродный брат высокосвященного, который числится главой селитряной монополии, поднялся на работорговле. Это потом они концессию на острове Плоском выкупили, а сперва кузен возил туда и продавал рабов, которых скупал у горцев и в Северных княжествах, все больше из пленных. Это законно, но… – Арио поморщился, а мы все кивнули.
Все верно, работорговля вроде и законна, да вот руки работорговцам не подают и в приличные места их не пускают. Если о ком-то подобное говорить начинают, то жизнь его куда как труднее становится. И если подобное к высокосвященному Бергу привязать получится, слава его в городе Улле может и вовсе ниже всякого дна упасть, тут сомнений нет.
– Сам же высокосвященный сказал, что в городе сейчас где-то обретается Гербер Броккский. – Арио посмотрел на нас на всех по очереди, выдерживая паузу, вроде как для того, чтобы мы поняли серьезность сказанного. – А это младший брат потомственного владетеля всех земель вокруг, понятное дело, Брокка, что на севере Валашского княжества, и он у Орбеля Второго служит тем, кем я служу у князя Вайма. И вот это важней всего. Его с картины стереть – это как лучшего полка Орбеля лишить. А если… – Он замолчал, как бы ожидая, что я продолжу мысль.
– Если его живым поймать?
– Именно так. Это как меня живым. Но речь пока не об этом, а о том, что Гербер здесь сорит деньгами и дает невероятные взятки. Похоже, что Орбель Второй всерьез испугался того, что Улле с ним окончательно в делах разойдется, и тогда… тогда много что он теряет, очень много. И бросил он на стол сейчас все, что у него есть, раз сам Гербер приехал.
– Так что сделать мы должны? – спросил Голодный.
– Пока получается так, что должны мы дождаться десятка из взвода Дария, который скоро прибудет. – Арио загнул палец. – Хорошо, что я их тоже сюда вызвал, как чувствовал, что понадобятся.
Ну вот, теперь сразу можно сказать, что опять мы какую-то великую подлость учиним, иначе зачем здесь взвод валашских перебежчиков, таких, которым терять нечего и на которых пробы ставить негде?
– Арвин, ты ведь подрывника своего взял?
– Взял, здесь он.
– Очень хорошо, – удовлетворенно кивнул Арио, снова оторвав дольку от апельсина. – И с Дарием еще один будет… Так… – Он постучал ладонью по столу.
Похоже было, что Арио составляет план на ходу, импровизирует. Думаю, что нечто изменилось с появлением высокосвященного Берга, что-то пошло совсем не так, как Круглый планировал.
– В общем, на подготовку у нас неделя, Дарий со своими появится дня через четыре, а то и пять. – Круглый откинулся на стену, посмотрел в потолок, проглотил еще дольку апельсина. – Придется самим начинать, а потом уже они… так… значит, у нас пока две группы… Все, слушаем все меня. – Он даже вперед подался. Похоже, что новый план у него есть. – Нам надо сделать две вещи: не дать валашцам деньгами сорить и дать людям новую тему для разговоров вместо обсуждения высокосвященного.
– Сами сорить будем? – хмыкнул Голодный.
– Нам сорить без надобности, до нас близко, и до Дикого Барона тоже, так что если неразумные увидят, что валашцам в городе хозяйничать не дали, – они сами нужные выводы сделают, – ответил Круглый. – И нам надо показать, что все разговоры про высокосвященного Берга – происки врагов, коварная ложь и все такое прочее. И что враги готовы на все, чтобы не дать честному священнослужителю вознести свой голос. С этим, надеюсь, все понятно?
– Куда уж понятый, – усмехнулся Злой. – Тем и живем.

7

Тихо на постоялом дворе, даже кони в конюшне спят. Кто-то в комнате похрапывает, Барат во сне говорить пытается, но тихо, не мешает никому. У окошка, пристроившись чуть сбоку, сидит Риф Белый, держа на коленях карабин, – часовой. Пусть мы здесь как купеческая охрана, но это не значит, что все в это поверят. Или не окажется так, что кому-то правда известна. Поэтому пост у нас до утра, по два часа смены.
А мне никак не спится, мысли одолели.
Вроде и война уже идет, а я от нее далеко. Понимаю, что так надо, что прав Круглый в главном – удастся нам до главного шпиона Орбеля добраться, получится не дать ему голоса в Совете покупать, получится отмыть от слухов пусть продажного, но нужного священника – это Орбелю Второму куда больше ущерба нанесет, чем если бы мы всем взводом в атаку неслись, стреляя и шашками размахивая. Но все равно – нет для моей мести здесь крови врага. Тогда, в Речном форте, я чувствовал себя так, как и должен – передо мной валашские мундиры, я вижу врага, я именно за этим шел наниматься в армию Дикого Барона, а не вот так, как сейчас.
Я вот Нигана укоряю, а сам ведь в глубине души с ним согласен, пожалуй. Где та грань, за которую даже ради мести заходить нельзя? Можно ли кровь родную разменивать на кровь невинную, пусть даже во имя большего блага? И насколько Вайм Рисский все же благо для этих земель и этих народов?
Да, прав был Злой, говоря о том, что не должны здешние земли быть разрозненными, не должны воевать друг с другом люди, на одном языке говорящие. Который век уже здесь режутся с остервенением, и гибель мира, случившаяся в Темные Времена, так ничему и не обучила. Но под чьей рукой эти земли должны объединиться? И сколько сам новый князь еще перережет?
Я в Вайме чую душу упырью, злобную, жадную до крови и страданий людских. Прав ли я, воюя на его стороне и вымащивая ему тропу к власти? Бесконечной власти, если получится столкнуть Орбеля и все земли под руку Вайма подвести. И ведь на самом деле не ради Большого Блага я стараюсь, а все же для себя, для семьи своей убитой.
И нужно ли это моим, ждущим меня на берегу Реки Времен? Клятву кровной мести я сам принял, а может, им нужен просто я? Вот если я сейчас бы взял да и прыгнул с этой колокольни – встретились бы мы там, у реки среди полей?
Нет, не думаю я так. Клятвы, данные на крови, должны исполняться. Не будет мне пути в свет, не будет мне желанной встречи, если я о клятве забуду, вольно ли принятой или невольно. Не может быть света для клятвопреступника. Как решил, так и должен идти. Только… только не должен переступить тот рубеж, который отделяет человека мстящего от бешеного пса, готового рвать каждого, кто встал на пути.
Кто страшный идет к моей семье? Кто к ним идет? Как его встретить, как остановить? Не я ли сам в зверя лютого превращаюсь?
Нет, не спится. Встал с койки, оделся, подпоясался ремнем с револьвером.
– Пойду подышу, – сказал Рифу.
Тот только кивнул, понял, мол.
Сначала думал просто во дворе постоять, да обнаружил, что там и места нет толком, все возами заставлено, и люди везде спят. Будешь тут топтаться, так кто-то нехорошее подумает, решит, что возле чужого добра отираешься. Не надо мне такого.
Через сторожку пропустили меня без вопросов. Сторож сидел тот же, что и днем, и похоже, что он просто меня запомнил. Кивнул и отпер засов, не сходя со своего места.
На улице было совсем темно, даже фонари, в этом месте редкие, ничего почти и не освещали. А вот в трактире напротив свет был и даже голоса оттуда доносились. Ну да, те, кто на базарах торгует, встают рано. И базар чуть не с рассветом открывается, и еще товар надо привезти да разложить, так что хочешь или не хочешь, а просыпайся. Для таких, скорее всего, трактир и открыт, сидят там, кофе или чай пьют. И свежей сдобой пахнет – пекари так и вовсе раньше всех встают, а многие вовсе в ночь на работу выходят. Свежий хлеб с утра лучше всего продается.
Зашел, толкнув дверь, – точно, угадал. Столы примерно на половине зала накрыты, сонный буфетчик – не тот, что меня вчера провожал, а другой, молодой совсем, – и сонный же подавальщик по залу сновали, расставляя чайники, кофейники и корзинки с булками. И народ в зале все больше солидный и степенный. Те, что похмельем маются, еще не проснулись, не их сейчас время. Разговор везде негромкий слышен, в дальнем углу посмеиваются над какой-то историей.
Я за ближний столик присел, попросил чаю и рогалики с маком, какие больно уж хорошо выглядели. Ждать совсем недолго пришлось, подавальщик, лет пятнадцати, белобрысый и конопатый, подлетел чертом, расставил все в момент, взяв плату и медную денежку чаевых, которую с довольным видом закинул в отдельный карман своего белого передника.
Чай был хороший, душистый, с травками полевыми, запах которых о степи напомнил. О степи, о семье, о жизни той, что уже никогда не вернется. От воспоминаний этих сперва слезы подперли, да так, что еле сдержал, а потом злобы волна накатила. Дыхание сперло, с минуту сидел, глаза зажмурив, даже не дышал почти, боялся, что со злости сорвусь сейчас, глупостей наделаю. Нет, рано мне пока думать про то, где та самая черта дозволенного проведена, далеко мне до нее. Ведь не только семья моя, ведь весь народ почти что извели под корень. Не надо мне таких мыслей ночных про то, что можно, а чего нельзя. Не ко мне эти вопросы, а сперва к тем, кто задумал нас всех истребить под корень, с женщинами, стариками да детишками. К тем, кто по семьям нашим, в форте оставшимся, из пушек стрелял. К тем, кто ребенка моего к двери кузни приколол. За все хочу спросить, за все.
Оставив и чай, и рогалики почти что нетронутыми, снова на улицу вышел. Встал у крыльца, вдохнул несколько раз так глубоко, что голова закружилась – вроде бы отпустило немного, руки дрожать перестали.
– Пройдусь, – сказал сам себе.
Может быть, до реки дойду, на воду сверху посмотрю, успокоюсь.
Из ворот постоялого двора уже какая-то телега с товаром выезжала, возница лошадь в поводу вел, а рядом с ним, похоже, купец мелкий или приказчик шагал – присадистый, широкозадый, лицо как блин, а на нем маленькие глазки у самого носа. Видать, хорошо зарабатывает и живет сытно, с голодухи такую морду не получишь.
Пропустил их, свернувших в сторону базара, а сам в противоположную побрел, не торопясь. У угла стены, что постоялый двор огораживала, стоит кто-то, стараясь в тени держаться. Ждет кого-то? Может быть. А что с этой стороны, когда на базар сейчас в другую? Что там, на той улице? Насколько я запомнил, там проезд грязный, да дальше лабазные дворы и спуски к реке. Тупик даже вроде бы.
А не воровать ли ты сюда пришел, братец? Честный человек точно стоять так не будет.
Не ускоряя шага и даже в сторону его не глядя, пальцы правой руки чуть размял. Рукоятка револьвера под рукой, мне теперь выстрелить времени надо как иному человеку моргнуть, не больше.
Человек в темноте тоже насторожился, чуть назад подался, явно желая укрыться за углом. А что ты меня боишься, а? Опять вперед шагнул, неуверенно. Такое впечатление, что не знает, что делать. Что стоит он здесь для того, чтобы вовремя шум поднять, в то время, когда его друзья…
А ведь по-другому и не подумаешь.
Я резко шаг ускорил и пошел прямо к нему. Пусть так. Если есть тебе чего бояться – ты сам себя проявишь.
И угадал, тот дернулся, полу куртки откинул, а под ней револьвер висит. Схватился за него, почти успел выдернуть, но «почти» в бою не считается. Я свой уже выдернуть успел из кобуры на бедре, выхватывая, взвел большим пальцем, да так, от живота, в него и пальнул. И тут же левой рукой, ударом, курок взвел – да еще раз.
В тишине предутренней выстрелы как из пушки грохнули. Сверкнуло, запахло порохом. Первая пуля караульному, или кто он там был, в живот попала, а вторая уже в середину груди, я еще и поправку взять успел. Дернулся он, да и завалился мешком набок, проскользив по стене и примяв росший под ней бурьян.
До угла несколько шагов, я их одним рывком проскочил, упал на колено, высунувшись из-за угла как можно ниже, чтобы кто-то всполошившийся первым же выстрелом мне в лоб не попал. Но в эту сторону и не целился никто, хотя люди там были. У задней стены гостиницы лестница стояла, приставленная к окну второго этажа. Вообще в окнах ставни тяжелые, и наверняка с замками солидными, потому как люди ночуют здесь денежные и ценное при себе хранят, но в этом окне ставни были настежь распахнуты. И по лестнице карабкались вверх двое. Верхнего я уже плохо видел, его ставня от меня прикрывала выше пояса, а нижний замер, обернувшись, и в руке у него было что-то длинное.
Выстрелил я в верхнего, дважды, норовя попасть в задницу, потому что в этом месте легких ран не бывает, и угадал – заорал тот, начал заваливаться вниз, не дав второму злодею правильно среагировать, а я и для него двух пуль не пожалел. Схватил револьвер двумя руками, вскинул, одновременно взводя курок большим пальцем левой руки, да и стрельнул в грудь.
Перезаряжать некогда, сейчас каждая секунда на счету, потому что нет у меня никаких сомнений – это за Круглым пришли, туда лезут. Не просто грабители это, не может такого быть. Поэтому я револьвер в кобуру обратно закинул, а подхватил оружие убитого, выпавшее в пыль. И наведя его на открытое окно, сам к лестнице побежал. И еле успел отскочить обратно – сверкнуло из окна вспышкой, выбило облачко дыма и облако пыли из дороги – кто-то в ответ палить начал.
А дальше началось. Пошла стрельба по второму этажу, да так, словно целая рота там развоевалась. Крики, ругань, выстрелы, кто-то воет дурным голосом от боли, досталось, видать. Я в окно сам трижды выстрелил, и, похоже, противник мой успел сбежать, меня отпугнув. Я к лестнице подбежал, возле которой раненый корчился, выстрелил ему в голову, добив. Пленный бы не помешал, да не получится с ним ничего, бежать придется, не потащишь раненого, да еще и врага.
На земле ружье, которое здесь «насосом» зовут, лежит, явно у него выпало, и вон, через плечо у убитого патронташ-перевязь с дробовыми патронами, толстыми и тяжелыми. Схватил его, вскинул, нажал на спуск, прицелившись в окно, просто для того, чтобы убедиться в том, что заряжено, и что не сломано, и что патрон был в стволе. Громыхнуло, картечь выбила целое облако белой штукатурки, наверняка отпугнув любого, кто бы выглянуть пытался. Потом передернул деревянное цевье и еще раз выстрелил, а в ответ из окна граната вылетела с горящим фитилем, и не успела она на землю упасть, как я уже бежал к узкому проходу между двумя заборами, сжав зубы от страха и взрыва ожидая.
Всего шагу до укрытия не хватило. Рвануло за спиной, ударило горячим воздухом и запахом пироксилина, как ножом ткнуло в спину и бедро. Я просто свалился в этот тесный проулок, рухнул на землю, перевернулся, вскрикнув от боли, попытался подняться, упал, но все же вскочил, зашипев от боли в бедре. Ничего, кость не задело, похоже.
Сунулся с ружьем к углу и сразу назад шарахнулся – пули защелкали по стене, выбивая пыль, картечная осыпь ударила в землю у самых ног, заставив отскочить. Я лишь высунул ружье за угол на вытянутых руках, стрельнул, не целясь, куда-то в сторону противника, отскочил, а потом и вовсе побежал, хромая, дальше по переулку, услышав шипение еще одного фитиля и кувыркание гранатного корпуса по земле.
Шаги, крики, еще несколько выстрелов – а взрыва и не было. Подождал, подождал, выглянул – а на земле уже пустышка догорела.
И сразу вспомнился мне тот парень, что я днем возле буфетчика видел. Тогда не мог вспомнить, а вот теперь могу – в Рюгеле нас тогда судьба свела, в том самом борделе, где я Вилана Дятла застрелил. Он тогда за перевернутым столом укрывался и потом точно так же всех купил бомбой-пустышкой. Укрылись мы, а они деру дали. И опять я так же впросак попал. А сейчас их уже и след простывать начал, сбежали все.
Завел руку за спину, пощупал под жилетом – рубашка кровью промокла. Но просто больно, в глазах не темнеет и слабости нет, наверное, неглубоко осколок вошел. Все же далеко я отбежал и жилет боевой плотный, успел погасить удар на сколько-то. Осколок – он не пуля, хоть иногда и страшнее бывает. Подхватил чужое ружье, трусцой к лестнице дернул, крича попутно: «Это я, Арвин, не стреляйте!»
А то так в темноте не разглядят да и пальнут. Но узнали, я голос Злого услыхал:
– Давай сюда, наверх!
Как сказали, так и сделал, дробовик обратно на убитого кинул. Мне с ним дальше несподручно бегать будет. Пока лез наверх, бедро как огнем обожгло, чуть не заорал. В окно просто ввалился, нормально согнуть ногу, чтобы залезть, не получалось.
– Зацепили?
Сам Злой целый, мешок уже за спиной, там же карабин, в руке револьвер.
– Есть немного. У вас как?
– Хорька зарезали. Голодного тоже насмерть, у Круглого плечо прострелено, плохой он. Ты шум поднял?
– Я.
– Спас нас, – кивнул он коротко. – Давай, в ваш флигелек уходим и дальше через лабазы.
Круглого подстрелили всерьез, правая рука плетью висела, кровь текла из-под кое-как наложенной повязки. Лицо бледное, ноги еле переставляет и в любой момент готов сознание потерять, на одном духе держится. Тащил его, закинув левую руку себе на плечо, Тесак. Спустились, распугивая всех встречных, по узкой лестнице, во дворе столкнулись с четверкой моих вольных, перебежками двигающихся к гостинице. Вокруг паника, шум, люди суетятся, лошади ржут, понять никто ничего не может, и на нас внимания совсем не обращают.
– Мастер взводный, ты ранен? – подскочил ко мне Барат.
– Ерунда, не серьезно, – замотал я головой и указал на раненого Арио: – Помоги Круглого тащить, уходим отсюда. К нам его во флигель!
Добежали кое-как, захлопнули за собой дверь и на засов закрыли.
– Перевязаться надо нормально, кровью наляпаем, и по ней за нами пойдут, – прохрипел непонятно как остававшийся в сознании Арио. – Нам ход отсюда раскрывать не надо, а хозяин потом со стражей договорится обо всем.
Я, усевшись на койку, потащил с себя штаны. Осколок в ноге не остался, он вскользь прошел, распоров бедро как ножом, кровь текла сильно. Виллан, в санитарном деле опытный, наскоро, но аккуратно перебинтовал мне ногу, а потом, заставив стащить рубаху, крест-накрест перебинтовал и грудь со спиной, перекрыв кровотечение, сказав при этом:
– Осколок там у тебя, резать придется.
– Потом резать будем, пока сваливать надо.
С Арио возились Злой и Ниган, замотав тому руку почти что в кокон из бинтов и подвесив на петлю. В процессе перевязки Арио отключился разок, но Ниган сунул ему под нос пузырек с солью, и тот снова пришел в сознание. С улицы между тем уже доносились свистки стражи, так что времени терять было нельзя. Отодвинули стену в шкафу, прошли в тайную дверь, затем все так же аккуратно прикрыли. Очутились в тесном проходе между каменной стеной лабаза и высоким забором. Ключ от замка нашелся под бочкой с водой, Арио указал, и через минуту все выбрались в темный и наполовину пустой склад, в котором сильно пахло мышами. Ящики какие-то вдоль стен, бочек множество, от них чем-то кислым тянет, вроде перебродившего совсем в уксус вина. Где-то даже крысы попискивают.
Все замерли. Арио дышал тяжело, но все еще держался.
– Куда дальше? – спросил я.
– Помогайте! – скомандовал Злой, взявшись ворочать пустые бочки в углу.
К нему сразу подскочили трое, и после того, как несколько бочек откатились в сторону, под ними обнаружился деревянный люк. Злой дернул за веревочную петлю, заглянул в ход, откуда пахнуло землей и сыростью.
– Старший, выдюжишь? – спросил он Арио. – Там вдвоем не протиснешься, идти придется.
– Я на землю сяду, а вы меня за шиворот, – попытался выдавить из себя улыбку Круглый. – Только еще спуститься надо.
Спускаться надо было аршина на четыре, и это оказалось тяжелее всего. Спустили Арио на каких-то старых вожжах, которые сняли с крюка на стене. Там, внизу, его уже Гор, как самый здоровый, за твердый ворот жилета подхватил, потащил по земле волоком, а тот и сознание потерял, на свое счастье. Злой же последним шел, задержался на лестнице для того, чтобы еще люк хоть как-нибудь замаскировать.
Ход бы сделан на совесть. Шли по нему без света, на ощупь, но легко находили и крепления, и мостки под ногами. Потом, шагов через пятьдесят, впереди тусклый свет забрезжил. Оказалось – решетка, сделанная на манер канализационной, по какой сточные воды из города стекают. Увидит кто и даже соваться не станет, зачем оно надо?
Решетка вывела к реке, к мосткам и деревянному длинному причалу, к которому рыбачьи лодки в рядок привязаны были. Тут Злой сразу показал на длинную лодку, что с левого края стояла:
– Эта! Арвин, давай людей на весла!
Пробежали по причалу, таща раненого на руках, забрались кое-как в лодку, не рассчитанную на такое количество людей. Поставили в уключины две пары весел, Злой цепь отомкнул неизвестно откуда взявшимся ключом и оттолкнул нас от причала.
– Давай вверх по течению и ближе к берегу держитесь, – сказал он, усаживаясь. – Верст пять нам грести, там покажу.

8

– Предал кто-то, – сказал Арио негромко. – Нас явно ждали, слишком быстро организовались.
Он лежал на просторной дубовой кровати, высоко поднявшись на пышных подушках. На столике рядом стоял кувшин воды, вино, фрукты в корзинке лежали. Повязка у него была свежая, из белоснежной марли, а вот лицо совсем измученное.
– Уверен, что не могли случайно заметить? – спросил я. – Кто-то увидел и узнал.
– Времени бы не хватило. Они ведь еще днем успели своего человека поселить, он ставни и открыл. Разве время было бы подготовиться? Когда, говоришь, ты этого бросателя пустых бомб приметил?
– Как с высокосвященным встречались, тогда и приметил.
– Нет, не успели бы они так случайно. Сдал нас кто-то.
Арио повернулся к прикрытому жалюзи окну, лучи света через которое частой гребенкой падали на пол. Я сидел напротив, на широком мягком топчане, следя за тем, чтобы спиной на каменную стену не опереться – всего час как маленький смуглый врач, приехавший на двуколке в сопровождении Злого, вытащил мне оттуда осколок гранаты и зашил рану.
– И кто мог быть?
– Да кто угодно, – поморщился он. – Сейчас не до этого, а если все сделаем как надо… то и без разницы уже будет. Все равно ничего не отменяется, только планы чуть изменились. Хотя узнать хотелось бы, таких наказывать надо.
– Это верно, – сказал Злой, сейчас развалившийся в мягком вытертом кресле и покачивающий ногой в начищенном сапоге. – Не наказав такого, вроде и дурачком себя чувствуешь. А ты точно уверен, что это один из тех, что тогда с вами стрелялись? – спросил он уже у меня.
– Точно, – ответил я уверенно.
– Ну, можно тогда поискать будет и нанимателя, все какой-то след есть.
– След есть, а смысла нет, – повернулся к нему Арио. – Гербер это, дураку понятно. Ладно, тогда вот что сделайте: надо на дороге пост выставить, дождаться валашцев. Арвин, это к тебе, пока ты людьми богат. Перехватить где-то сразу после границы и переправить… вон Злой объяснит.
Я только кивнул.
– Злой, вы с Тесаком с Торком свяжитесь, договоритесь, как будете теперь общаться. – Перехватив мой вопросительный знак, пояснил: – Это тот, что с высокосвященным Бергом приходил. Пока и все, дальше по обстоятельствам. А сейчас отдохнуть дайте немного, в голове плывет все.
Мы лишь кивнули, да и вышли из комнаты.
Укрывались мы на большой винодельне, которая, как подозреваю, «Усадьбе купца Зарама» и принадлежала. Стояла она на берегу, за городом, соседей не было, построек много. Несколько старинных каменных зданий, дом, флигель да сараи, погреба, стены, а вокруг стен чисто поле. Охраняли ее двое «работников» вида вполне нерабочего, и заправлял всем старикан лет семидесяти, по виду так сущий отставной разбойник. Числилась винодельня неработающей, вроде как владелец ее в дальнем отъезде, так что только охрану нанял.
Место выглядело вроде как безопасным, подойти скрытно и вовсе не получится. В доме главной усадьбы даже башня была, на верхнем этаже которой сейчас Риф Белый дежурил, по сторонам поглядывая. А еще на винодельне была конюшня, а на конюшне с десяток лошадей, так что передвигаться мы могли быстро, случись чего.
Вообще по всему выходило, что «Усадьба» в Улле корни пустила крепко. Со слов Арио выходило, что и с городской стражей все решить должны, чтобы не копали слишком усердно, а списали перестрелку на спор двух групп контрабандистов, и искать нас никто не станет. Стража не станет, если точнее, а враги-то не преминут.
Похоже, что у князя Вайма насчет Улле планы большие. И почему-то не верится мне, что намерен он ограничиться только тем, чтобы в Городской Совет своих союзников провести. Не тот это человек, которому союзники нужны, он вассалов, а то и вовсе слуг предпочитает.
Жалко было Хорька. Голодный тоже свой был, но он-то что, головорез головорезом, а у них судьба вообще такая, а вот Бире Хорек… с сиротского детства с наемниками, и получается, что и вырасти не успел толком. Зарезали его в коридоре гостиничном, перехватив горло ножом. Так мы его и бросили. И главное, что похоронить по-человечески не получится, закопают там, где всех преступников хоронят, у городской свалки. И Голодного там же. И хлопотать никто не будет, потому что подозрения может это вызвать. Не хочется именно так помереть, если честно. Не для воина такие похороны. Хотя… не каждый воин, в бою павший, похоронен будет. Кто наших вольных хоронил? Хорошо, если всех в одной яме закопали, а не просто в степи бросили, падальщикам на пир.
Кстати, интересно, а тот разбойник, какого я узнал, о чем с буфетчиком разговаривал? Он просто пришел или все же специально к буфетчику? Хотя нет, не думаю, что к буфетчику, тот бы сдал им все: и вход в тайный зал, и потайной выход из него. Там бы нас и накрыли, никто бы не ушел. От кого-то другого весть о приезде Арио ушла.
Кстати, а вот нас, вольных, в расчет не брали. Потому что тогда хотя бы прикрытие возле флигеля поставили, а мои ничего такого не заметили. Что сие значит? Про нас ведь даже хозяин гостинцы знал, ему Арио за флигель вперед заплатил. А значит это то, что предал кто-то не местный и до того, как Арио наш маленький отряд с собой позвал. До Пулиха его предали. Именно что его, не нас.
Мыслями этими со Злым поделился. Тот помолчал, обдумывая и кусая сорванную травинку, потом кивнул:
– Точно. Где-то там крыса. Не могли они просто так тебя без присмотра оставить тогда, когда сами в окно лезли. И не ждал их караульный тебя, говоришь?
– Не ждал. Растерялся, поэтому я его так и свалил легко.
– Тогда никто нам не мешает поспрашивать хотя бы у буфетчика про гостя этого, так? Другим делам это не помеха. Кстати, что планируешь с валашцами Дария делать? Насколько я помню, на Северном тракте у самой границы есть и корчма большая, и при ней постоялый двор. Там много охранников живет из тех, что работу ищут, твоих и видно не будет.
– Так и сделаю.
Сейчас мы сидели на скамейке у колодца, что возвышался посреди двора, и смотрели на то, как красное солнце садится за дальние горы. Из дому вышел Тесак, увидел нас, махнул рукой. Во второй у него оплетенная соломой бутыль вина была. Подошел, сел, с негромким хлопком вытащил пробку.
– Помянем покойных, – сказал он. – За божьего человека Валька, которого знали как Голодного, и за Бире по прозванию Хорек, какому бы жить и жить еще. Покой и свет.
Сказал и приложился к горлышку, после чего, обтерев его рукавом, протянул бутыль мне.
– Покой и свет, – повторил я за ним.
Вино было легким и прохладным, явно из погреба. Третьим, повторив прощальные слова, выпил Злой. Посидели молча, а потом спать разошлись.
Наутро, пораньше, Арио снова собрал нас. Выглядел он не лучше, похоже, что от боли всю ночь не спал, а принимать какие-либо зелья отказался, потому что от них разум туманится, а только разум от Круглого сейчас и требуется. Но я подумал, что ночь помаявшись, Арио все же составил какой-то план.
– Злой, берешь Тесака, коней у хозяина – и езжайте в город. Торк должен нас вечером на постоялом дворе искать, так что его надо перехватить по пути. И заново способы связи проговорить. Он сегодня должен сказать, как много у нас времени до… гм… события осталось.
Злой кивнул, сказал:
– Все сделаю.
– Арвин, теперь к тебе, – обернулся ко мне Арио. – Ты в седле сидеть-то способен?
– Попадало и хуже, с седла не свалюсь, – усмехнулся я.
Не соврал, доставалось мне и хуже. Нельзя сказать, что раны не болели, но беспомощным я не стал, разве что ходил прихрамывая.
– Оставь мне двух человек в охрану и на посылки, случись чего, а сам с остальными выдвигайся к северной границе, понял? Там есть городишко… хотя какой это, к демонам, городишко, – поморщился он, – деревня там, называется Латгаль. При таможне она вроде как, и там же рынок большой, потому что многие купцы оттуда не на город идут, а сворачивают к западу, и оптовики там перекупают товар. И есть там постоялый двор «Придорожный», с большим трактиром, к слову…
– Мне Злой уже описал место, – усмехнулся я.
– Правильно сделал. – На Арио явно накатил приступ боли, он замолчал, закусив губу, я даже увидел, как лоб его покрылся испариной, потом Круглый снова заговорил: – Вот там надо ждать Дария с людьми. Придут они туда обязательно и на ночлег встанут, это приказ у них такой. А вот с утра пойдут на Улле, а уж это нам не нужно. Следует их сюда привести. Не сложно, верно?
– Не сложно, – согласился я.
– По моим расчетам, у нас здесь еще время останется остальное подготовить.
– Арио, а не пора бы уже вслух сказать, что готовим-то? – спросил я, перехватив заодно удивленный взгляд Злого.
Круглый закрыл глаза, и на какой-то момент я подумал, что он просто отключился. И когда я уже почти уверился в том, что это так и есть, он посмотрел на меня.
– Может, и так, согласен.
– И о чем речь идет?
– Нам надо попытаться взорвать высокосвященного Берга. Силами валашских шпионов, разумеется.
– Но не взорвать, – уточнил я.
– Его – нет. Но с ним будет охрана из конного полка, должны погибнуть люди. Кровь нужна. Столько крови, чтобы никто не усомнился в том, что валашцев надо гнать из города раз и навсегда. А высокосвященный Берг, пастырь пылкий и честный, злодею человечества Орбелю Второму поперек горла стоит, от этого тот козни и строит. Он и церковь монофизитствующая.
– Понял, – кивнул я медленно. – Теперь понял.
– А еще нужно чудо, чтобы люди видели, что Брат с Сестрой хранят высокосвященного, что они на нашей стороне и обновленцам покровительствуют. Так надо, – сказал он с усилием, глядя мне в глаза. – Надо.
– Я понял.
Я действительно все понял. Наверное, так действительно надо.

9

На винодельне я оставил Болло и Гора. Но приказ Арио совсем уж буквально выполнять не стал: отправил в сторону границы Нигана с Виланом и Рифом, а сам с Баратом направился в город, следом за Злым и Тесаком. Пусть Арио считает, что отвлекаться сейчас ни на что нельзя, но я на войнах разных бывал и знаю, что «отвлечься» на разведку невозможно, много ее никогда не бывает. Вот и отправился разведывать.
Лошади в конюшне были отличные, даже отборные. Не поскупились люди «Усадьбы», когда их покупали, и знающий человек выбирал. Что рослый гнедой мерин подо мной был хоть куда, что такая же гнедая кобыла под Баратом. Несли они нас по пыльному тракту легко, даже рана в бедре почти знать о себе не давала.
Движение по Северной дороге было оживленным, навстречу попадались то возы, а то и целые обозы с товаром, да и попутные такие обгоняли. Внимания на нас никто не обращал, кому дело до двух вооруженных людей совсем не разбойного вида? Наверняка чья-то охрана, а может, купец с приказчиком куда-то спешат. На заставе городской тоже внимания никто не обратил, товара у нас нет, значит, и дело до нас никакого. Кинули в копилку по монетке каменного сбора да и дальше поскакали. А потом и шагом пошли, на улицах тесновато стало.
Район здесь торговый, одной стороной к порту торговому примыкает, другой – к рынку. Пыльно, шумно, навозом воняет, так это место толком днем разглядеть и не получилось, все больше в темноте видел. В темноте оно, к слову, почище даже казалось. Ну да и понятно, тут не владетели живут, а те, кто оных кормит, тут все попроще.
Коновязь у «Рыбы и рюмки» была почти что совсем заполнена, так что мерина своего я Барату перепоручил, все равно он здесь остается.
– Я недолго, – сказал я ему и вошел в трактир, толкнув двери.
Сейчас в зале царил тот полумрак, какой бывает лишь тогда, когда за окном ярко, до ослепления, солнце светит. Пятна света от окон падали на каменный пол, пахло кухней, готовящимся обедом уже, время завтрака давно закончилось. Несколько столов было занято. Когда я вошел в дверь, головы сидящих на какой-то момент повернулись ко мне, но ничей взгляд не задержался, все к своим разговорам вернулись.
Буфетчик за стойкой был тот же самый, что меня тогда в потайной зал провожал. Когда я подошел к нему, он уставился на меня совершенно пустыми и ничего не выражающими глазами, не давая даже понять, узнал он меня или нет.
– Милость богов, уважаемый, не нальешь холодненького?
– Над тобой милость, – ответил он столь же вежливо. – Вина с водой?
– Неплохо бы.
Буфетчик наполнил немалую кружку смесью воды и легкого белого вина, поставил передо мной.
– Я у тебя был здесь позавчера, – сказал я негромко.
– Я помню, – все таким же бесцветным голосом ответил он.
Выглядел он довольно напряженным. И руку правую чуть странно держал, а наливал мне левой. А сам правша, я уже заметил. Револьвер у него под фартуком. Понятно, думает, что я пришел за случившееся ему мстить.
– Уважаемый, я знаю, что это не ты. – Я глазами показал в сторону двери, подразумевая перестрелку. – Я у тебя спросить просто хочу кое-что, если не возражаешь.
Я оперся на стойку локтями, убрав как можно дальше свои руки от оружия, чтобы лишнего подозрения не вызывать. Буфетчик вроде немного расслабился.
– Хорошо, если так. Мы ваших людей никогда не подводили. Что узнать хотел?
– Ты помнишь, как я к тебе подошел, нет?
– Ну, пришествия Брата с Сестрой тогда не случилось вроде, – усмехнулся он, – так что не вижу причины запоминать.
– А все же?
– Ну… так, немного, – он покрутил ладонью.
– А передо мной с тобой человек разговаривал. Такой, на разбойника похожий, золота на нем много, сам росту среднего, кобуры серебром шитые, жилет кожаный, в шитье, рубаха крахмальная…
– Был такой, – кивнул буфетчик. – Болтал ни о чем, да мне все казалось, что высматривает кого-то.
– А чего другого о нем не помнишь? – Я отпил из кружки и обтер усы ладонью. – Может, раньше бывал? Или в тот день что-то интересное заметил? Или он с кем-то был?
– Понятно, – кивнул мой собеседник, затем огляделся украдкой, убедившись, что нас никто не слушает. – Я его не видел никогда и раньше не встречал. Но пришел он сюда не один, а с Сэтом Кошельком. Тот заходить не стал, за дверью остался, но я его увидел. Случайно, в общем, увидел.
– А что за человек такой этот Сэт?
– Деловой человек, только дела темные. Контрабандой, по слухам, занимается, краденое скупает и продает, а еще болтают, что через него и душегубов нанять можно, он и в таких делах посредник.
– Местный? – уточнил я.
– Лет пять как здесь появился. Но крутится все больше тут, в Приречной слободе. Знаю даже, где искать его, если интересно.
– Интересно.
Буфетчик налил самому себе холодной воды в глиняный стакан, выпил залпом. Потом сказал:
– Вот если вот так река, – он показал на край стойки, – то вот так рыбачьи причалы. – Он придвинул тарелку с маленькими солеными сухариками. – Вот здесь начинаются грузовые причалы, а вот так, между ними, вроде как лабаз. – Он поставил со стуком свой стакан. – Торгуют там всякой скобянкой вроде как, но это для отвода глаз больше. Вот там Сэт и хозяином. Сам ли на месте, кто другой – не знаю, у него еще помощник есть. Но Сэта узнать легко – одноглазый. Повязку не носит, но левый глаз вовсе закрыт. А помощник толстый, лысый, потный всегда, зовут Пузырем все больше, а как настоящее имя – не знаю.
– Спасибо, уважаемый, – кивнул я.
– Знал бы больше – сказал бы, – добавил он. – И господину старшему приказчику передайте, что мы в такой беде никаким боком не повинны. Пусть напрасно на нас не думает.
– Он и не думает. Так что спасибо, пойду я дальше.
– Благословение богов.
После полумрака кабацкого дневное солнце слишком ярким оказалось, даже рукой глаза прикрыл. Потом намотал шемах пониже, а заодно и лицо немного прикрыл. На всякий случай. Не закрыл, иначе опять внимание лишнее на себя обратишь, а так, вроде и открыто, и разглядеть трудно.
– Поехали к пристаням, – сказал я Барату.
До пристаней недалеко, лошадям шагом десять минут всего. Один проулок между высокими заборами, другой, большой выгон, на каком лошадьми торгуют, потом извозчичья биржа, шумная и крикливая, опять заборы, а вон и спуск к берегу, и пристани.
Место здесь было не таким, как то, где швартовались баржи. Там и причалы какие надо, и набережная каменная, а тут кривые мостки на бочках, пыль да бурьян, да какие-то сараи вокруг. Если краденое скупать и продавать, да контрабанду хранить – место лучше и не придумаешь.
Так, а вон и нужный сарай, «Скобяная торговля и разный инструмент». Все как буфетчик и описал. Огляделся вокруг – вроде люди есть, но не близко. Где-то далеко лодку смолят после починки, где-то сеть чинят, дальше в сарае лодку строят, за спиной у нас дорога, так по ней ломовые дроги волы тащат. А у Сэтовой торговли никого. Думаю, что ему так и лучше даже.
– Барат, ты с конями здесь побудь. – Спешившись, я протянул ему повод.
– С тобой сходить не надо?
– Нет, я сам, – покачал я головой, потом снял карабин с плеча и убрал в чехол у седла.
Может, и нет смысла соваться без разведки, но думаю, что в лицо меня все равно никто не знает. И никто лишний в этом сарае сидеть сейчас не должен, что им тут делать? Разве что покупатель какой, но сомнительно. Так что или сам Сэт должен быть, или Пузырь тот самый.
– Барат, на дверь поглядывай. Если увидишь что-то совсем из ряда вон – стреляй в воздух, не стесняйся. Или даже не в воздух, сам разберешься.
– Понял.
– Если сразу стрельбы и шума не услышишь, то минут через пять прямо туда с конями спускайся и дверь охраняй, понял?
– Так, понял.
От реки сыростью пахнет, а поверх всего запах сухого разогретого бурьяна. Осы жужжат, и где-то совсем рядом, в кустах, птица щелкает-заливается. Звуки такие мирные, мне под них разве что детство вспоминается.
Со стороны реки сарай навесом пристроен, дверь прямо на рассохшиеся доски пристани выходит. Точно, удобное место. Постоял в тени, глядя в стенку и прислушиваясь, больше для того, чтобы глаза опять от яркого солнца отвыкли, а потом внутрь шагнул, быстро.
Сарай не так чтобы просторный, у дальней стены мешки да ящики штабелями. Полумрак, свет только через маленькие окошечки под самой крышей пробивается. Мухи жужжат. Справа у стены стол, за ним сидит большой, потный, расплывшийся, как тесто по квашне, толстяк. Дальше, у какого-то длинного стола, стоит еще человек, высокий, сутулый, с тем глазом, каким он ко мне повернут, что-то неправильно.
Больше никого. Никто не всполошился.
Выдернув из ножен короткий толстый кинжал, коротко взмахнув рукой, воткнул его в висок толстяку. Хрустнуло. Тот даже не дернулся, только глаза закатил и обмяк на стуле. Сэт аж подскочил от неожиданности, а затем взглядом в направленный на него ствол револьвера уперся.
– Туда, к стене отойди, – показал я.
Сэт испуганным не выглядел. Сверля меня здоровым глазом, поднял руки и отступил туда, куда я сказал.
– Повернись, руки на стену положи. Ноги расставь.
– Я тут деньги не держу, – сказал Сэт хрипло. – Зря ты Пузыря свалил.
А голос выдал, боится все же. И меня за грабителя принял.
– Дальше от стены, – сказал я. – Ноги дальше.
В такой позе в драку не кинешься. Он у меня на прицеле, так что драку по-любому не начнешь, но люди бывают дураками. В другом случае, он понадеяться может на то, что успеет. И мне тогда стрелять придется, а стрелять не хочу. Подошел ближе, выдернул у него револьвер из кобуры, потом нож из ножен. Охлопал с обеих сторон, но спрятанного оружия не нашел.
Подошел к столу, присел, заглянул снизу – нет, никаких тайников с упрятанными ружьями не видать. А стул что надо, с подлокотниками.
– На стул садись, – сказал я, показав путь стволом. – И придвинься к столу как можно ближе. Если руки под стол опустишь – убью сразу.
– Слушай, чего ты хочешь?
Нет, точно боится, уже и вид делать не очень получается.
– Садись, сейчас все расскажу. Садись.
Он сел как сказано, к самой столешнице грудью, руки вытянул перед собой. Рассмотрел его чуть внимательней – летами к пятидесяти уже, левого глаза явно нет, на его месте просто впавшая глазница, веко закрыто. Сам седой, с седой же бородой. Руки крепкие. На шее шрам. На левой ладони тоже шрам. Одет дорого, с претензией. И револьвер дорогой, хороший, и нож тоже не дешевый.
– Зачем Пузыря убил? – спросил он вдруг. – Он же зла никому не делал, сидел тут за приказчика, да и все.
– Я просто показал, что шутить не буду. Ты мне вот что скажи: кто тебе вчерашнее убийство заказал? И кого ты на него подписал?
– Ну, вопросы у тебя, – выдохнул с каким-то полусмехом Сэт. – Так я взял да и рассказывать взялся.
– Умереть хочешь? – уточнил я на всякий случай.
– А так ты меня отпустишь, да? – уже откровенно засмеялся он. – На все четыре стороны. Как думаешь, сколько мне лет? И сколько лет назад я в сказки верить перестал?
– Отпущу, – пожал я плечами. – Просто работать ты будешь уже не на них, а на нас. Даже платить будем. Хорошо платить.
– Не понял, – как-то насторожился Сэт Кошелек.
– Все ты понял, – покачал я головой. – К тебе, Брат с Сестрой свидетели, претензий особых нет. Заплатили, ты и взял работу. Не в тебе проблема. Поэтому ты сейчас бумагу возьмешь и карандаш. И напишешь все-все, что про этот случай знаешь. С именами и адресами. Что-то я знаю, что-то нет, но если наврешь там, где я проверить могу, – убью. Сделаешь как надо – плачу пятьдесят золотом аванса. Прямо сейчас.
– Вот как.
Поверил. Задумался. Это понятно, среди разбойного люда в убийстве наемника никогда не винят, он только инструмент, как пуля выпущенная. Виноват же всегда тот, кто душегубство заказал, стрелок, что пулю пустил. И Сэт уже понял, похоже, от чьего имени я пришел. Точнее, думает, что понял.
– Сдаю всех, так? И потом работаю на тебя. И ты мне платишь.
По глазам вижу, что если я его отпущу, то его через пять минут уже в городе и след простынет. Но надежда выжить у него появилась.
– Плачу, – подтвердил я.
С улицы послышался негромкий стук копыт. Сэт дернулся, но я чуть приподнял ствол оружия, сказав:
– Сиди, это мой человек. Говори, кого ты привел позавчера вечером в «Рыбу и рюмку»? Давай, не тяни.
– Мака Шустрого, – ответил он без всякой паузы. – Его с ватагой нанял.
– Вилан Дятел с ними?
Это уже для проверки.
– Дятла убили в Рюгеле недавно, нет его больше, – замотал головой Сэт. – В каком-то борделе на пулю налетел.
– Давно они здесь?
– Пару недель. С грузом пришли. – Он кивнул в сторону штабеля мешков.
– Так с контрабандой и ходят? – Это я почти наудачу, но не ошибся.
– А что им еще делать? – Сэт даже усмехнулся. – Они уже лет десять так ходят, с этого больше и живут.
– От нанимателя кто с тобой говорил?
Сэт задумался, и явно не пытаясь имя припомнить.
– Сэт, убью же, – напомнил я об угрозе. – Не говори мне, что ты с кем попало, не зная человека, на убийство договариваться будешь. Те, кто так работает, крючников за пару золотых нанимают, в переулке зарезать.
Сэт глянул в потолок, выпустил воздух, потом сказал:
– Секретарь члена Совета Алберна приходил, Патель. Мы с ним давно знакомы, не в первый раз советник кого-то заказывает.
– Алберн сам наших людей заказал? – усомнился я.
– Не сам, наверное, но мне об этом ведь не станут говорить, правда? – удивился он моему вопросу. – Мне и про Алберна не говорили, это я уже сам понял. А говорил со мной секретарь. Все. И платил он. И за работу он спросить обещал.
– Спросил? – усмехнулся я.
– Нет пока, – чуть помрачнел Сэт. – Поэтому я с тобой и говорю теперь, предчувствия у меня не очень хорошие на его счет.
– Тогда пиши, вон же бумага перед тобой, – показал я стволом. – Все пиши. И отдай это мне. Это и будет тебе гарантия того, что не убью.
Не знаю, поверил бы я мне самому на его месте или нет. Но люди, стоя перед лицом неминуемой смерти, зачастую начинают верить в чудеса. Да и не чудо это для того, кто душегубствовал по найму. Сегодня платит один, а завтра другой. А самых лихих душегубов и живодеров еще и переманивают друг у друга, подчас даже враги. Так что… все в порядке вещей, нет никакого чуда.
– Когда и как вы с секретарем встретиться должны?
– Он меня сам найти должен. Дождется доклада от городской стражи о том, что все, кто должен умереть, умерли, и придет оставшееся заплатить.
– А аванс ты брал?
– Без аванса не работаем, – усмехнулся он.
Сэт писал лист за листом, я быстро проглядывал их – есть имена, есть адреса. Не знаю, насколько это все правда, но… мне кажется, что он уже попрощался со всеми и спокойно их продает. Раз краденым торгует, так почему бы и нанимателями не торговать?
В сарае было по-прежнему тихо, время от времени фыркали лошади у входа, да время от времени что-то насвистывал Барат, явно нервничая.
Где-то через полчаса Сэт Кошелек отбросил карандаш и сказал:
– Все, закончил.
– Сиди пока смирно, – сказал я, взяв бумаги и чуть отступив назад.
Проверить его ответы мне вообще-то нечем. Так что придется принимать все на веру. И выбора нет. Но все равно это лучше, чем ничего. Даже если он и пытался наврать, то где-то должен был проговориться.
– Как? – спросил Сэт, с заметным нетерпением ожидая окончания чтения.
– Потом повнимательней гляну, – сказал я, выкладывая бумагу перед ним. – Вот здесь, внизу листа, подпиши: «Я, Сэт, прозываемый Кошельком и так далее, обязуюсь сотрудничать с соглядатаями Рисского княжества за помесячную плату…» Сотню тебе, хватит? – спросил я, чуть заходя сбоку.
– Да хватит, конечно, – энергично закивал Сэт, дописывая фразу.
Прижав дуло отобранного револьвера к его виску, я потянул спуск. Грохнуло, голова Кошелька дернулась, кровь вперемешку с мозгами забрызгала серую стену. Я успел схватить листы бумаги до того, как его лоб со стуком врезался в столешницу.
– С собой бы тебя забрать, да не сможем через город провезти, – сказал я уже мертвецу. – Так что только вот так.
В дверь заскочил Барат, уставился на меня.
– Что суетишься? – обернулся я к нему. – Сторожи. Не всполошились?
– Нет, тихо вроде.
Звуков, стука всякого и грохота вокруг много, за всем этим выстрел легко не услышать. Платком обтер рукоятку револьвера, вложил в руку мертвеца и его пальцы сжал. Слышал, что умеют толковые дознаватели графитным порошком следы пальцев выявлять, вот и берегусь. Затем его нож в крови Пузыря испачкал и на стол перед убитым бросил. Думаю, что следов его пальцев на ноже и так хватает.
Все. Глядишь, и решат, что Сэт сам себя жизни лишил, а перед этим убил Пузыря. Собрал со стола бумаги, убрал их в сумку да и вышел из сарая, в котором все сильнее и сильнее пахло кровью.
– Уходим, Барат.
Вскарабкавшись в седло, огляделся. Нет, никто не бежит сюда, никто не паникует. Похоже, что все прошло незамеченным для окружающих. Мы даже коней гнать не стали, шагом с места пустили, чтобы лишнего внимания не привлекать.
– Маст… Арвин, – спохватился Барат, вспомнив, что обращение по уставу я запретил. – Узнал что от них?
– Похоже, что узнал, – кивнул я. – Проедем мимо одного места, потом во второе заглянем – а дальше и из города можно. Дел у нас еще много.
Я намеренно свернул на главную, самую широкую улицу, ведущую от порта к лабазам. На ней и людей много, и коней, и на конях этих самых люди с оружием, самые разные, так что ничьего внимания мы не привлечем. Тянут ломовые лошади и быки большие возы с товаром, кричат обозники, идут бригады грузчиков на работу, шум, гам, где-то за забором еще и целая свора собак лает, в общем, день в разгаре.
А хорошо, что все путешествие сюда нас по городской карте гоняли и приметы описывали. Еду сейчас если и не как у себя дома, то в знакомом месте. Знаю, куда свернуть, знаю, что искать.
Секретаря члена Городского Совета Алберна звали Пателем. Жил он не в доме своего старшего, что часто бывает, а отдельно, в чистом квартале за Ратушной площадью, почти у самого собора Сестры Скорбящей. Жил неплохо – двухэтажный дом с маленьким палисадником пусть роскошью и не поражал, но был добротным, оштукатуренным насвежо, оградка покрашена, мостовая перед домом гладкая, да и соседи все такие же, с достатком, уважаемые люди. У калитки, на почтовом ящике, табличка висит латунная, начищенная, как зеркало: «Секретарь городского советника Патель». Вот так, и уточнять ничего не нужно.
Поэтому мы даже шага коней не замедлили, просто проехали мимо неторопливо, запомнив место.
– На дом самого советника глянем, Барат, – сказал я своему спутнику, поворачивая мерина в узкий переулок Фонарщиков, который должен был вывести нас на Большую улицу, на которой находились и самые дорогие в городе лавки, и самые хорошие рестораны, и где, насколько мне рассказали, в дырявых, скажем, портках или без сапог, так и по самой улице не дали бы пройти, забрали бы в участок.
В переулке стук копыт по мостовой плитке стал громче, возвращаясь эхом от стен. В одном месте с трудом разминулись с большой, груженной мебелью телегой, потом за нами погнался какой-то лохматый пес, отчаянно облаивая, но близко не подбираясь. Лошади на него внимания не обратили.
На Большой же улице людно не было, разве что у лавок и заведений портных стояли экипажи с дремлющими на облучках кучерами, дожидаясь, похоже, хозяек, отправившихся за покупками. Посередине улицы неторопливо ехал конный патруль стражи, поглядывая по сторонам. Видать, следили за тем, чтобы никто в дырявых портках сюда не забрел. Дворник тротуар мел. В одном месте девушка в белом переднике шваброй мыла крыльцо обувной лавки. Окна кафе открыты на улицу, за ними видны все больше дамы, сидящие стайками за круглыми столиками и попивающие кофе с пирожными. А между столиками девочки-подавальщицы в белом носятся.
В самой своей середине Большая улица пересекала площадь Согласия, где был сквер, полный нянек с колясками. В песочницах и на деревянных горках играли дети, одетые чисто и даже обутые, что нормальному человеку сперва и видеть странно. От площади мы свернули направо, на бульвар Второго Благодарения, где увидели мраморную статую преклонившей колена Блаженной Матери, положившей правую руку на алтарь.
Если на Большой улице дома были сплошь трехэтажные, построенные вплотную, то здесь они сменились роскошными городскими особняками. Да такими, в которых, наверное, и владетельный князь жить бы не постеснялся, – стоящими в глубине просторных дворов, за высокими чугунными решетчатыми заборами, с мощеными дорожками, идущими к широким подъездам, на которых должны были разворачиваться экипажи гостей, высаживая седоков.
Стражи еще прибавилось, в нескольких местах мы увидели полосатые будки, укрывавшие вооруженных стражников, лениво поглядывавших по сторонам. Тут уж точно никого лишнего не любят, не зря улица почти пустая.
Особняк городского советника Алберна я узнал легко, по отлитому в чугуне гербу, висящему над воротами, – надутому парусу под раскинувшим лучи солнцем. Насколько я помнил из того, что мне по пути сюда рассказывали, состояние рода Алберна пошло с морской торговли. И основные покупатели его торгового дома жительствовали в Валаше, так что городского советника Алберна никак нельзя было считать рисским союзником.
Сам же дом был огромным, длинным, в два этажа строенным, покрашенным по штукатурке в желтоватый цвет, с белыми колоннами и фронтоном над ними. У высокого, в пять ступеней, подъезда стояла роскошная лакированная коляска с гербами, запряженная парой великолепных лошадей. Похоже, что советник куда-то собирается.
Посмотрели. Запомнили. Остался последний адрес, в куда менее благостном районе Улле – Холмах. Город возник на пересечении двух торговых путей. Один из них направлен на север, или с севера, это как угодно, а второй – с востока на запад. И если на северном пути, больше речном, расположен порт, лабазы и склады, один из базаров и все к ним прилегающее, то вдоль пути западного вытянулись все бедные районы города, трущобы, и там же нашлось место для еще одного базара и прибазарного района. Вот там, если верить тому, что написал покойный ныне Сэт, и устроилась на жительство бывшая банда Вилана Дятла, благодаря мне ставшая бандой Мака Шустрого.
Чистые кварталы закончились, мощеные улицы сменились пыльными дорогами из укатанного в глину гравия. Сначала шли кварталы, где за каждыми воротами была или фабрика, или мастерская, а если и лавка, так все больше скобяная или с инструментом. Публика тоже была одета по-рабочему: кто рваный, кто в масле испачкан, кто в известке, а кто и в краске. Громыхало железо, где-то что-то сверлили, пахло то чем-то едким, то гарью, то и вовсе дрянью какой-то. Коляски сменились снова телегами, а кучера – возницами. Затем мы выехали на Западный тракт, в этом месте рассекавший окраину города пополам. Слева, ближе к берегу, лежали жилые кварталы мастеровых, застроенные маленькими домиками и большими доходными домами, и на самой окраине был базар и торговый район вокруг него, а справа от тракта, до самых предгорий, тянулась Босяцкая Долина – местная трущоба, куда городская стража обычно даже не совалась. А если уж приходилось устраивать облавы, то шли туда стражники в сопровождении солдат.
Вот в Босяцкую Долину мы и свернули.

10

Трущобы во всех больших городах устроены одинаково. Никто не планирует улицы, и никто не смотрит за тем, как строятся дома. И из чего они строятся. Скопление покосившихся халуп, скворечников и как там еще можно все это назвать, из чего состоят берега, сжимающие узкие и извилистые то ли улицы, то ли ущелья, а то ли и вовсе помойные реки, если в дождливый день смотреть. Строения эти прижимаются друг к другу боками, заборами, дворами, углами, крышами, а где-то и с крыши на крышу переходы виднеются, по каким, наверное, можно все эти трущобы насквозь пробежать, если знать путь через этот лабиринт.
Иные считают, что живет в таких местах самый обездоленный и несчастный народ, но это не так – населены трущобы именно что босяками, то есть бездельниками, преступниками, потаскухами и прочим подобным людом. Те, у кого есть человеческая работа, живут в других районах, рабочих или торговых слободках, и в трущобы их никакими пряниками не заманишь.
Грязь на здешних улицах и не высыхает никогда, похоже. И хорошо если просто грязь, потому что на улицы и помои льют, и просто гадят под заборами. У калиток, дверей и ворот кучками стоят оборванцы и бездельники, бегают босые чумазые дети, откуда-то пахнет дурь-травой, и думаю, что это не самое гадкое из того, что здесь купить можно, откуда-то прет самогоном, который тут гонят, похоже, открыто, невзирая на запреты и законы. Грязные и мерзкие, похожие то ли на сараи, то ли на склепы трактиры тут тоже имеются, увидел и бордель, возле которого сидели на лавке, зевая и почесываясь, несколько отвратительного вида немолодых шлюх.
Но есть в таких местах и настоящие дворцы, разве что их с улицы разглядеть сложно. Увидишь просто забор, а за ним глинобитные стены небольшого дома, прижавшегося к другому, соседнему дому, а тот еще к одному, и так, случайно, даже не догадаешься, что дом это на самом деле один, просто выходов у него много, да все на разные дворы, да еще и подземный ход из него наверняка имеется. И только заглянув за этот забор, увидишь и конюшню с хорошими лошадьми, и удобную мебель на кривой террасе, а затем обратишь внимание, что пробегающие оборванцы на всякий случай стараются от забора подальше держаться.
В таких дворцах обосновались те, кто определяет порядок вещей в таких вот трущобах. Из тех, кто разбоем живет, или контрабандой, или торгуя маковой пастой, вызывающей сны и скорую смерть курильщика. Денег у таких людей хватает и на то, чтобы переселиться в чистый район, да изменчива фортуна, не повезет, придут за тобой – и куда потом денешься? А здесь выходов много, и на крышах в разных местах мальчишки сидят, которым такие вот воротилы местные малую денежку приплачивают за то, чтобы те следили за подступами. Подняли тревогу – и ищи ветра в поле. Вот и остаются такие «черные владетели» жить там, где выросли, в своем кругу.
Сэт описал путь детально, что хорошо, потому что названий улиц в таких местах не водилось, а все попытки городских властей хотя бы номера проходам присвоить заканчивались ничем – босота таблички сбивала и уничтожала. Кому надо, тот и так дорогу найдет, а если кто тут не нужен, так нечего ему и шляться. Или расспросами внимание привлечет.
Посторонних в сердце трущоб обычно не любят, если кто и приходит из других районов за чем-то запретным, тот делает свои дела, глубоко в такие места не удаляясь. Зайти в них просто, а вот выйти может оказаться куда труднее. Можно и просто не выйти, и никто тебя никогда не найдет. Но это обычного человека касается. Мы же с Баратом заставляли встречных отводить взгляды, уступать дорогу и прятаться по переулкам. Одетые как сейчас и вооруженные до зубов, выглядели мы «стрелками», а такие в подобных местах гости частые. И связываться с подобными людьми мало кто рискует, потому что стреляют они обычно раньше, чем задаются вопросом о том, стоило ли это делать.
Со слов Сэта выходило, что жила банда Мака Шустрого в самом сердце Босяцкой Долины, на единственной более или менее широкой улице. Приглядевшись, я понял, что и все остальные местные «дворцы» на этой же улице расположились. Только сюда можно телегу пригнать и в ворота загнать, а в других местах так и не получится.
– Вон их ворота, – первым заметил Барат, которому я заранее описал место, куда мы едем.
Нужные ворота были серыми, с виду даже ветхими, хоть и совсем не покосившимися, врезанными в высокий облупленный глинобитный забор, заглянуть за который можно было только встав на стременах, да и то видно немного. Опознали по каменным столбикам, защищавшим воротный проем от тележных колес. У всех других они были деревянными, а здесь вот такие – гранитные. И тут, получается, Сэт не соврал. Похоже, что всерьез рассчитывал выжить, а то и сотрудничать начать. Может, и ошибся я, его застрелив? Нет, не ошибся, нельзя нам сейчас рисковать, слишком много на карту поставлено. Хочет Арио единым ударом всякое влияние Валаша в этом городе прекратить, так что нет возможности очень разборчивым быть.
Останавливаться опять не стали, потому что остановишься – Мак сразу узнает о том, что кто-то его двором интересовался сильно. Вон двое мальчишек сидят на крыше какого-то сарая и на нас глазеют. Могу золотой поставить против старой портянки, что они тут за часовых. При первой возможности с докладом побегут.
Так что я просто на стременах привстал и за стену заглянул, это все же не так подозрительно. Увидел довольно просторный двор, глинобитную, опять же, стену дома чуть поодаль, заметил, что двор подметен начисто, что для таких мест необычно. Окошки в доме маленькие, прикрыты ставнями со щелями, и от солнца, и от врага, враз такие не вышибешь и внутрь дома не заглянешь.
А вот конюшни нет. И коновязь вида запущенного. Что это значит? Да то, что выходы отсюда еще есть. И на случай бегства, например, выход у них другой. Как Сэт и описывал, собственно говоря.
– В проулок налево, а потом опять налево, – сказал я Барату негромко.
– Понял.
По сторонам он поглядывал внимательно, даже этого не скрывая, но для такого места это нормально, тут все оглядываются. Я и сам головой крутил во все стороны, запоминая дорогу, приметы, выискивая, может быть, скрытых наблюдателей, да и просто желающих на нас напасть да разжиться лошадьми и имуществом. Это тоже со счетов сбрасывать не следует.
Проулок был таким тесным, что мы, сидя в седлах, едва ногами за стены не цеплялись. С обеих сторон в этих самых стенах были какие-то то ли дыры, то ли маленькие окошки, через которые можно было и стрельнуть запросто, а то и гранату бросить. Воняло мочой, помоями, под копытами хлюпала грязь, хотя погода стояла жаркая и во всех других местах земля засохла до каменного состояния.
В своем конце проулок вильнул, образовывая замечательное место для засады, но засады на нас там пока не было. И затем мы выехали в проход чуток пошире, как раз телеге проехать и с пешеходом разминуться. По крайней мере, сюда солнце светило, что уже радовало. Какие-то две нечесаные и, кажется, пьяные оборванки быстро скрылись за дверью в глиняной стене, увидев нас. Интересно, чего они так испугались?
Конюшня обнаружилась, мне даже в стременах вставать не понадобилось. Кобыла под Баратом неожиданно заржала, а ей из-за забора ответила другая лошадь. Ну и запах почуял, куда от него денешься, если конюшня рядом. А вот ворот я не вижу.
Стоп, а это что? С какой стати забор сначала идет глинобитный, а затем дощатый? И потом снова глинобитный? Чуть придержав лошадь, огляделся, зашарив взглядом по земле. Точно, вон след от чего-то в сухой глине отпечатался, словно давило что-то сверху. Хитро, ничего не скажешь. Они могут просто кусок забора наружу уронить да и ускакать с той стороны, где их не ждут. Это если конными. А пешими?
Пешими они могут через тот проулок, из которого мы только что выбрались, крышами перескочить. А ведь еще и тоннель может быть здесь запросто. И выходы… на сколько сторон? Да на сколько угодно. И еще вопрос: а точно здесь Мак со своей бандой или Сэт перед смертью все же обманул? Как бы это проверить-то? А впрочем… не надо ничего усложнять.
Сунув руку в кошелек, я выудил из него золотую монету. Золотой – это очень много здесь, целое состояние. Особенно для вон того грязного и сопливого мальчишки, что стоит в конце улицы и на нас поглядывает. Я, подъехав чуть ближе, аккуратно показал ему золотой, и у того глаза, как эта самая монета на солнце, загорелись.
– Видишь? – спросил я его, с седла не нагибаясь. – Хочешь?
– А что надо?
Он даже на меня не глядел, только на деньги.
– Скажи, вон за тем деревянным забором, где конюшня во дворе, кто живет?
– Мак Шустрый со своими ребятами, – сразу же ответил мальчишка.
Я щелчком перекинул монету ему, и он сразу сунул ее в рот, чтобы не потерять и не отняли. А потом развернулся и побежал в проулок, похожий больше на пещеру.
Вот так все просто. Золото и города берет, бывает.

11

– Ладно, пусть так, – вздохнул Арио.
Вид у него был совсем изможденный, боль замучила. Днем ему врач дал чего-то болеутоляющего, и он спал, а сейчас опять нужно было думать и обходился без лекарств.
– Может, и прав ты, – говорить он мог сейчас только короткими фразами, на выдохе. – Но только не в мести дело, за всех не отомстишь. – Протянув дрожащую руку, он взял со столика кружку с водой, поднес ко рту, расплескав немного, сделал три больших глотка. – У нас служба такая, что не до мести и не до чести. Своих убитых бросаем как собак, похоронить не можем, подчас целоваться должны с теми, из кого кишки вымотать хочется. Но здесь…
– Я про месть и не говорю, – вмешался я, пока он снова духу набирался для продолжения. – Просто эта цепочка привести может к тому, кто нас выдал. Вас выдал, если точнее.
Арио посмотрел на меня внимательно, затем кивнул.
– Верно, именно это я сказать и хотел. Месть не для нас, а вот утечку сведений вычислить нужно. Но только боюсь, что даже секретарь Алберна всей цепочки может и не знать. Тут сам Алберн нужен.
– Сейчас Алберн сила, – подал голос Злой, уже привычно устроившийся на подоконнике и покачивавший ногой в начищенном рыжем сапоге. – Его тронуть никак. Да и вообще не очень представляю, как до него добраться можно, у него и дом что крепость, и людей вокруг много. И без охраны он никуда.
– Так понимаю, что Алберн один из главных врагов здесь? – спросил я у него.
Ответил Арио:
– Главный. У него все благополучие от торговли с Валашем, да и другого там много, похоже, что близкие самого Орбеля с Алберном в доле в каких-то делах. – Он снова перевел дух. – Так что чуть ли не кровно связан. А что сказать хочешь? – посмотрел он на меня внимательно. – Вижу же, что не так просто интересуешься.
Я помолчал, продумывая, как сказать короче и понятней.
– Думаю, что если все с… высокосвященным, как мы планируем, пройдет, то власть валашской фракции в городе пошатнется сильно?
– Верно, такой план, – подтвердил Арио.
– А если Алберн не просто из валашской фракции, но и в заговор вступил для убийства рисского эмиссара, – я показал на самого Арио, – то после смены власти арестовать его смогут?
– Смогут, – ответил тот. – Соберется Совет и даст добро. Но только улики какие против него? Здесь же не Альмара, княжеской власти нет. Никто советника над жаровней на дыбе не повесит, чтобы тот все поведал, даже чего не знает. Тут Свободные города, тут Закон, все доказывать надо.
Это я и сам знаю. Недаром все, кто княжьей властью тяготился, старались в такие вот города уехать. Изгнанники, беглецы, несогласные с властью, – все жили в Свободных, от Улле до Рюгеля. Пусть закон в этих местах мягкостью тоже не отличался, и если докажут твою преступную суть, кончишь ты не лучше, чем где-нибудь в диком Северном княжестве, но только доказать надо. И суд тебя будет судить. А указа владетеля недостаточно. Да и нет тут владетелей.
– Думаю, что если взять секретаря и банду Мака Шустрого, то доказать что-то сможем. И вот это еще, – я кивнул на листы бумаги, исписанные Сэтом, которые теперь лежали на кровати под рукой Арио. – Никто не докажет, что это не посмертное его письмо. Совесть его замучила, понимал, что бороться с Риссом – дело богомерзкое.
Злой гоготнул коротко, Арио тоже кривовато усмехнулся. Но при этом сказал:
– Чего-то эти бумаги стоят, верно. Можно и почерк подтвердить, и написано здесь такого много, что только этот Сэт Кошелек и мог знать. Учтут дознаватели, если до них дойдет. Но недостаточно этого будет.
– А для достатка нам нужны и Мак с бандой, и секретарь Патель. – Я чуть подался вперед, опершись локтями на колени. – Из тех, если прижать, можно много интересного выдавить.
– И кто их прижмет? О чем ты?
– Валашцы приедут, они и займутся… происшествием с высокосвященным, так?
Арио помолчал немного, потом едва заметно кивнул.
– Моих людей рядом держать не следует, если что-то всплывет, то тогда все ясным станет, так?
Арио опять кивнул, не размыкая губ.
– Тогда мой отряд на другие дела нацелить можно, – подвел я мысль к финалу. – Будем искать пути захватить… свидетелей. Да, свидетелей предательства городского советника Алберна.
– Как именно? – спросил он хрипло.
– Не знаю, – ответил я совершенно честно. – Но мы подумаем и, может быть, до чего-нибудь додумаемся. Про нас ведь так до сих пор никто и не знает, верно?
Арио скосил глаза на Злого, и тот отрицательно покачал головой. Интересно, с кем это он сегодня в городе встречался?
– Не знают, получается, – подвел я итог. – Тогда бы я своих людей на это и кинул. А скажи, мастер Арио, – чуть улыбнулся я ему, – у тебя среди местного лихого люда ведь должны быть связи, так?
– Должны.
– Как бы побольше про банду Мака узнать? Как к ним в Босяцкой Долине относятся и вообще всякое? Они ведь не из местных, насколько я понял, относительно недавно появились. Вот и хотелось бы выяснить, кто их прикрывает. Не может быть, чтобы чужая банда в самом сердце местных трущоб сама по себе королями жила, верно?
– Верно, – ответил за Арио Злой. – Не бывает так. Покровительством одного из трех «черных владетелей» они заручиться должны были бы. Если они действительно не из местных.
– А уточнить это как-то можно?
– Можно. – Злой обернулся к Арио с вопросительным видом.
– Этим тоже займись, – вздохнул тот тяжело. – Насколько за остальным сможешь. Арвин, ты тогда берись за это дело, – посмотрел он на меня. – Ум у тебя правильно работает, видят боги, что не ошибся я, на тебя поставив. Бери это дело на себя, дальше… дальше видно будет. По своему разумению действуй. А пока идите и доктора покличьте, а то сдохну сейчас от боли… пусть усыпит меня, что ли.
Мы встали со своих мест и вышли из комнаты. В небольшой гостиной дома увидели доктора, сидевшего в кресле с книгой. Он молча посмотрел на нас, Злой кивнул, и тот сразу поспешил к Арио. А мы вышли во двор, уже привычно усевшись у колодца.
– Правильно ты все думаешь, Арвин, – сказал Злой. – И что бы Круглый ни говорил, а нападение спускать тоже нельзя, а то у кого-то в привычку войдет. Завтра с утра можем с тобой к одному человеку поехать, который про Мака и банду его рассказать многое сможет. Прямо с утра и направимся. Мне все равно к нему по другим делам надо. И мой совет тебе: ты пока в город переберись на жительство.
– До этого и сам додумался, – усмехнулся я, поднявшись и начав опускать воротом ведро в колодец. – Не надо, чтобы кто-то мне на хвост сел да досюда все разведал. Возьму Барата пока и переедем на постоялый двор какой-нибудь.
– Это правильно.
Злой достал из сумки небольшой брусок точильного камня и взялся на нем править лезвие своего ножа, и без того как бритва острого. Я же между тем поднял наверх ведро, полное воды, поднял, напился прямо через край, поморщившись от того, что из-за ледяной воды зубы заломило, затем предложил Злому. И когда он отрицательно покачал головой, вылил остатки воды в поилку для лошадей.
– Сегодня уедем, – сказал я. – Так, чтобы даже на въезде в город нас вместе не видели. Говори только, где встретимся.
– Нам Западный базар нужен, вот возле въезда на него, на площади. Не потеряемся.
– Во сколько?
– А как девять пробьет.

12

В город с Баратом мы приехали уже затемно. Заселяться все же решили по Северному тракту, тут удобней, выбрав постоялый двор «Добрый отдых» – не из самых дешевых, с добротной конюшней, да еще и с баней не хуже, чем та, в Рюгеле, в которой я купцов встретил, сказавших мне о начинающейся войне. Пристроили лошадей, карабины сдали на хранение хозяину, который отнес их в комнатку с решетчатой дверью, в которой хранил всякое ценное, взятое у постояльцев, а потом получили небольшую комнатенку с двумя койками на втором этаже, с видом на сам постоялый двор. Все лучше, чем на другую сторону, откуда заметно потягивало запахом помойки, когда ветер менялся.
– Старший, как насчет поужинать? – поинтересовался Барат после того, как мы расположились в снятой комнате. – С утра ведь не евши.
Он долго пытался подобрать замену уставному «мастеру взводному». По имени никак не мог решиться называть, из уважения к возрасту, а как положено – теперь нельзя. Вот и придумал этого самого «старшего».
– А что, можно и поужинать, – согласился я. – Даже караулить комнату не нужно. Пошли, раз так.
Есть и вправду хотелось, мы только на винодельне с утра перекусили, а потом все время так, натощак катались. Тем более что на этом дворе свой собственный трактир был, пусть небольшой, но с виду совсем приличный, даже идти никуда не надо. Прошли через двор, обходя груженные всевозможным товаром телеги, толкнулись в низенькую дверь в беленой глинобитной стене, оказавшись в полутемном зале с тростниковой крышей, лежащей на массивных деревянных стропилах. А так все обычно и привычно, трактир как трактир – тяжелые столы из потемневшего от старости дерева, возле них такие же тяжелые лавки, пахнет едой с кухни – и только. Значит, чисто.
И людно, так особо и не приткнешься никуда, если рассчитываешь сам посидеть. Везде люди, пьют да едят. Ну да, самое время ужина как раз, не зря же и мы сюда пришли.
– Вон там, в углу, место есть, – сказал Барат, показав пальцем на дальний от нас, самый темный угол трактирного зала.
– Точно, – согласился я.
Протиснулись между столами и спинами сидящих за ними и оказались возле свободного куска лавки, как раз для двоих людей достаточного.
– Не помешаем, уважаемый? – спросил я у пожилого человека в буром монашеском балахоне.
– Присаживайтесь, рад соседству буду, – ответил он вежливо, показав сухой ладонью с тонкими пальцами на свободные места.
– Благодарствуем.
Подавальщики в трактире работали расторопные. Не успели мы присесть, как один из них, одетый в белую рубаху и белые же штаны, оказался рядом, спросил, нагнувшись:
– Что заказать изволите?
– Красного вина и воды, – сразу сказал я, потом уточнил: – А что быстрее всего поесть подадите?
– Свинина с фасолью есть, и еще говядина с фасолью же, с перцем всяким и помидорами, такая острая, что во рту пожар, – заулыбался тот.
Подавальщику было лет четырнадцать, не более.
– Вот и принеси нам, чтобы пожар, – кивнул я, заодно глянув на Барата: – Не против?
– В самый раз, старший.
– Все? – уточнил половой и сразу же бросился на кухню.
Сидели молча, устали оба, и говорить как-то не хотелось, больно уж много людей вокруг. Сосед наш, монах, с едой покончил и сейчас просто пил травяной чай, наливая его из жестяного чайника в высокую белую кружку и закусывая хрусткими пресными галетами. На столе перед ним лежала открытая книга, которую он и читал. Чуть дальше от нас, уже за ним, сидели двое приказчиков, оба пьяненькие, громко обсуждавшие какую-то удачную сделку, что они сегодня днем провернули. В разговоре все время упоминался какой-то Лург, которого они то недотепой величали, то просто дураком. Похоже, что этот самый Лург и был то ли их покупателем, то ли продавцом.
А вообще в трактире было шумно, больно уж много народу собралось. Прибежал подавальщик с подносом, быстро расставил перед нами кувшины, тарелки, бросил вилки с ложками, принял от меня деньги и умчался к следующему заказчику, махавшему ему рукой из другого угла.
Не обманул он, мясо с фасолью и перцем и вправду было острым, таким, что слезы на глаза, но вкусным. Тут, на побережье, вообще любили перец куда попало сыпать, традиция здесь вроде такая. Поели не торопясь, а к концу ужина Барата заметно в сон потянуло, устал.
– Пойдем, старший?
– Ты иди, я тут посижу.
Не хотелось пока спать, да и надо бы подумать спокойно над тем, как нам дальше быть, так что пусть идет.
Помощник мой ушел, а я себе налил из кувшина остатки вина, смешав его с холодной водой, откинулся спиной на стену и задумался. Днем ничего еще, а к вечеру картинки прошлой жизни все чаще в голову приходят. Степь, жена во дворе, купающая младшего в большом корыте, сын, гоняющий кругами молодую лошадку, дочь, помогающая матери. И река, текущая сквозь луга, у которой они меня ждут.
Стоит ли месть того, чтобы они ждали меня? Нет, самоубийство грех, но бойцу такой грех обойти нетрудно. Начни меньше беречься да злее в драку лезь – вот и без всякого греха твой жизненный путь закончился. Только где он закончится? Встречу я их или нет? Если да, то и… но клятва на мне, кровавая клятва. Я сам себе руку резал над могилой во рву и сам слова произносил. Кто меня от нее освободит? Думаю, что и Брат с Сестрой не смогли бы тяжесть кровавой клятвы снять.
Поэтому надо жить. И надо идти к цели. Страшна была смерть моей семьи, но еще страшнее то, что погибли они со всем народом. И осталось нас, вольных, мало, а мести на уцелевших легло много. Как такую тяжесть тащить? И как бросить, когда больше некому? Мы же последние из народа. Я – последний. И Барат – последний. И те ничтожные десятки вольных, которые как-то прибиваются к армиям Вайма и Дикого Барона, – они тоже последние. Совсем. Был народ, и не стало. И никогда уже не будет. Если и даст потомство кто-то из уцелевших, все равно это уже не вольные будут, а кто-то другой.
Велик соблазн прекратить это все и прямо сейчас, не дрогнет рука, и сердце не дрогнет, с радостью бы смерть принял – но нельзя. Нельзя.
Сначала я даже не понял, что сосед мой по столу, тот самый монах, что книгу читал, ко мне обращается. Наклонился, переспросил:
– Простите, преподобный брат, не расслышал вас.
– Я спрашивал, могу ли я помочь? – с легкой улыбкой спросил он.
Только сейчас разглядел у него на плече балахона вышитый простой серой нитью знак Реки Времен. Вот так, из Ордена Реки монах, вот с кем судьба меня здесь свела.
– Не думаю, преподобный брат, что помочь сможете.
– Разговор и понимание – уже помощь, – все так же неуловимо улыбнулся он. – Вы же, уважаемый, из вольных будете, правильно я вижу?
– Правильно, – чуть помолчав, ответил я.
Не хотелось мне разговора, но и грубостью отвечать тоже не хотелось. Располагал этот монах как-то к себе.
– Думаю, и семья… была? – осторожно спросил он.
Я опять помолчал, думая о том, следует ли отвечать, и опять ответил:
– Была, преподобный брат.
– У меня вот тоже была… братия, – неожиданно сказал он. – В баронстве Свирре, что здесь через границу, рядом. Был монастырь, была жизнь в нем. Кормились от трудов своих, берегли то, что вокруг нас, молились о милости всем, живущим в этом времени и в этом мире. А потом пришли люди, которым хотелось забрать землю. Земля могла давать деньги, а деньги они любили, – монах прикрыл глаза, словно вызывая воспоминания, потом продолжил: – И убили всех братьев. Прикрывшись для своей совести, если она у них была, словами о том, что там, где правит их вера, не может быть места другой. Хотя мы веры одной, на самом деле, – усмехнулся он.
Вот как. Как огнем лицо опалило. Хорошо, что темно здесь, да и не смотрит собеседник сейчас на меня, а то и не знаю даже, что делать бы стал.
– А меня в те дни с поручением в Римм послали, в нашу орденскую обитель, какая там в горах. Так и выжил, не разделил судьбу, спасли меня силы небесные. А для чего – и сам не знаю. – Он протянул руку за уже остывшим чайником, налил снова кружку до верха. – Разве узнал, что новая власть такого рвения не одобрила, повесили всех, кто братию убивал. Но не думаю, что для этого я выжил.
– А для чего, преподобный брат?
– Может ли мне быть это ведомо? – усмехнулся он. – Могу лишь предполагать. И делать то, что сочту правильным, как совесть подскажет.
– И что подсказала?
– Основать новую обитель хочу. Уже здесь, в Улле. Трое братьев из риммского монастыря присоединиться готовы, так и заложим. В горах, у Хрустальной речки, знаете, где такая?
– Нет, я здесь недавно и ненадолго, – покачал я головой.
– Хорошее место, словно благословенное от создания. Покой и свет – это про него. Речка звенит, трава как изумруд, над рекой деревья стоят, ей кланяются. – Он посмотрел на стену у меня за спиной, словно ожидая того, что на ней проступит картина, им описанная. – Там и начнем все заново. Насколько нам хватит отпущенного времени. Пока Река Времен не понесет нас дальше, как сорванные ветром сухие листья с деревьев.
– Куда понесет?
– В новые миры. В новые жизни. Мир – бесконечное колесо, вращающееся вокруг божественного начала, и ни один путь не охватит все миры и все времена. Малые пути наши заканчиваются, иногда в глубокой старости, а иногда и раньше, подчас страшно и несправедливо, но Большой Путь… – монах посмотрел мне в глаза, – Большой Путь может длиться вечно, если ты не прервешь его сам, подлостью ли, злобой ли, бесчестьем. В это мы верим и верой в это живем.
Я долил и без того разбавленное вино водой, пригубил из глиняного стакана, не перебивая монаха. Видно было, что он пока еще не все сказал.
– Они… те люди, что убили братьев, не успели разорить монастырь, – снова заговорил он, – не стали его разорять. Зачем им? И я зашел в свою келью, забрал пожитки. – Монах развязал горловину вещевого мешка, тощего и маленького, лежавшего рядом с ним на лавке, вытащил оттуда маленькую блестящую вещицу. – Вот это со мной с детства, удивительно, что до сих пор она не сломалась.
Положив вещицу на ладонь, он показал ее мне. Оказалось, что это маленькая пружинная музыкальная шкатулка, из тех, что на ярмарках продавали. Такие женихи, выбрав мелодию, любили дарить невестам.
Когда монах начал крутить крошечную ручку завода, я заметил, что пальцы у него мелко дрожали. Затрещала пружинка внутри крошечной коробочки, а затем монах выложил ее на стол между нами. Тонкие стальные пластинки, задевая за маленькие пеньки, побежали по медленно вращающемуся кругу, зазвучала, просто и как-то наивно, несложная мелодия.
– Приходилось слышать? – спросил монах, глядя на шкатулку.
– Что-то знакомое, – прислушавшись, сказал я. – Как будто даже в детстве слышал, да вот вспомнить не получается.
– Мне это звук Хрустальной речки на перекатах напоминает, – сказал он. – В том месте, где мы обитель новую заложим. А песенка сама… не знаю, пели ли ее в ваших краях…

Река звенит, река журчит,
Вода – что твой хрусталь.
Она кораблик слабый мчит
В неведомую даль.

Нырнет в пещеру под горой —
Страшнее места нет,
Там толща тьмы над головой, —
И вынесет на свет.

В теснинах скал зажмет поток,
И нет пути назад.
Быстрее бег, и вот прыжок —
Летим мы в водопад.

А дальше снова темнота,
И снова солнца свет.
Несет река сквозь времена,
Конца и края нет.

– Там было больше куплетов. Не помню их сейчас, но… – запутался я.
– Я тоже, – улыбнулся монах. – Но когда мне совсем плохо, я напеваю про себя то, что помню. Вроде бы и детская песенка, неуклюжая и немного нескладная, но… она почему-то помогает мне выжить. Просто потому, что напоминает о том, что река течет далеко-далеко, и не раз еще пронесет и сквозь тьму, и сквозь свет, и сбросит в водопад, и даст отдохнуть на тихом плесе.
– И куда принесет? – спросил я, вдруг ощутив, как неожиданно сел мой голос.
– Туда, куда ты заслужил, я думаю. Река помнит все, потому что все, что ты бросаешь в нее, в ней так и остается, так и несет это течением рядом с тобой. И добро, и зло, и честное, и подлое. И место, куда тебя прибьет течением… я думаю, что это будет награда. Или кара.
Пружинка музыкальной шкатулки докрутила свой завод, и мелодия смолкла. Вокруг было непривычно тихо. Я оглянулся и увидел, что двое подвыпивших приказчиков смотрят на нее молча, не отрывая взгляда.

13

Первый колокол во дворе постоялого двора прозвучал в шесть утра, и сразу же началась суета. Торговый люд встает рано, ленивому купцу, кроме убытка, жизнь ничего не дарит. Слышно было, как выводят лошадей из конюшен, как запрягают телеги. Мы с Баратом выскочили во двор, поприседали, поотжимались от пыльного камня, которым мощен двор, потом нашли прибитую между столбами трубу, на которой удалось еще и подтянуть себя, сколько получилось. Затем, толкаясь с другими постояльцами, помылись у колодца ледяной водой.
– А завтракать не будем? – забеспокоился Барат, когда мы уже выводили лошадей из конюшни, одарив мелкой монетой местного конюха.
– Возле базара будем Злого ждать, там наверняка найдется чем перекусить.
Выехали мы с постоялого двора рановато, поэтому и вели всю дорогу лошадей неторопливым шагом. Хотя пересечь пришлось половину города, все равно рано добрались. Зато вышло так, что я Барата не обманул – прямо у самых ворот рынка чем только не кормили. Остановились мы у прилавка, за которым маленький суетливый мужик с рыжей бородой ловко вылавливал из кипящего масла воздушные пончики, бросал их в маленькие корзинки, сколько покупатель скажет, посыпал белоснежной сахарной пудрой через маленькое сито и быстро принимал деньги, не забывая напоминать:
– Корзинки возвращайте или покупайте!
Предпочитали возвращать, забирая залог, но мы купили, перебравшись с ними поближе к другому прилавку, где разливали горячий чай с лимоном и медом. Все вместе как полноценный завтрак получилось, ну и место было удобное для наблюдения за площадью.
Народу здесь было уже много, причем сейчас самая суета царила – в ворота закатывались телеги с товаром, причем на въезде их целая очередь собралась, шумели зазывалы, неподалеку стучали молотки – плотники сколачивали небольшой павильон, сразу обтягивая его яркой тканью, – новое торговое место для кого-то строили.
Злой появился минут через двадцать, когда мы успели и чай допить, и пончики доесть, и даже остатки сахарной пудры с пальцев смыть, по очереди отойдя от лошадей к колодцу, который заметили неподалеку. Приехал он верхом, один, поискал нас взглядом, потом кивнул, увидев, как я помахал ему рукой, и показал на проулок на противоположной стороне площади, мол, туда нам надо.
Мы вскарабкались в седла и медленно повели лошадей, пересекая поток телег. Злой дождался нас и, не утруждая себя какими-нибудь приветствиями, сказал:
– За мной давайте, ждать нас должны.
Узкий переулок у этого базара был точно таким же, как и переулки у базара северного – слева и справа ворота лабазных дворов, мастерские, скобяные лавки и все такое прочее. Остановились мы скоро, у лавки с вывеской «Ножи, топоры, прочий инструмент. Продаем, чиним и точим».
– Сюда нам, – сказал он, спрыгивая с седла.
Я последовал его примеру, накинув поводья своего мерина на балку короткой коновязи поблизости. Барату же сказал:
– Приглядывай.
– Хорошо, старший, – кивнул он.
Злой отворил тяжелую деревянную дверь и первым шагнул в полумрак, пахнущий металлом, маслом и чем-то еще, чем обычно в подобных местах и пахнет. За прилавком стоял рослый и широкий мужик с могучими ручищами, ногой толкавший педаль точильного станка и время от времени прикладывавший к вращающемуся кругу небольшой топор. Сталь звенела и брызгала искрами, а по острому краю появлялась светлая, почти зеркальная полоска. На нас мужик посмотрел без особого интереса и без всякого дружелюбия.
– От повара Нила за заказом, пять ножей должно быть готово, – сказал Злой.
Мужик за точильным станком чуток нахмурился, вглядываясь в нас, потом кивнул на дверь у себя за спиной, пробасив:
– Должно быть готово давно, там спросите.
Мы обошли прилавок, Злой дважды по три раза стукнул в низкую дверь. Я оглянулся – мужик на нас внимания уже не обращал. Под прилавком у него лежала обрезанная двустволка – страшная штука в такой тесноте, лучше оружия и не придумаешь. И револьвер у мужика под фартуком только сейчас разглядел.
Из-за двери что-то ответили, Злой толкнул створку, и мы оказались в следующей комнате, на удивление просторной и тоже полутемной. Обстановка в ней была неожиданно приличной – низкий столик с несколькими кувшинами на нем, блюда с фруктами, мягкие кресла не из дешевых. В одном из таких кресел, спиной к единственному окошку, сидел невысокий, немолодой человек с лицом церковного служки, постным и равнодушным. Редкие седоватые волосы, чуть обвисшие щеки, мешки под глазами – вид нездоровый вообще-то.
– Злой, – ухмыльнулся «служка», оскалив в улыбке желтые зубы. – Давно не виделись, давно.
– Так все поводов не было, твое воровское величество, – осклабился и Злой, протягивая руку. – Товарищ мой хороший, Арвин, – указал он на меня. – А это один из трех владетелей Босяцкой Долины, Хек Заточка, без ведома которого ни единого мешка контрабанды на этом базаре продать нельзя.
– Мог бы поскромничать, но не стану, – сказал Хек, протягивая мне руку. – Так оно и есть, тут мой присмотр везде.
– Большое хозяйство получается, – усмехнулся я.
– Угадал, – снова быстрая улыбка. – Но справляюсь, справляюсь, хотя уже и возраст, и здоровье не то… А вы присаживайтесь, не стоя же гостей принимают, – показал он на кресла напротив.
Кресла оказались на диво мягкими и удобными, сядешь – и тонешь. Из такого и не вскочишь быстро, и до кобуры в нем так просто не доберешься. Впрочем, это если кобура на поясе, а у меня второй револьвер под жилетом висит, подлокотники помехой не станут, если мне до него дотянуться потребуется.
– Я, Злой, признаться, тебя одного ожидал, – сказал Хек, наливая воду из кувшина в две кружки. – Вина с утра не пью, но если хотите…
– Нет, все в порядке, – Злой протянул руку за своей кружкой. – Просто я к тебе по одному делу, о каком мы раньше говорили, а тут новое возникло неожиданно. И мы к тебе даже не с просьбой, а скорее так, с вопросом, вроде как за советом.
– За советом? – иронично поднял тот бровь. – Ну-ну, чем смогу – помогу. Посоветую.
Злой глянул в мою сторону, кивнул, предлагая продолжить разговор.
– Мастер Хек, свела нас судьба… не лучшим образом, сразу скажу, с бандой Мака Шустрого, – начал я осторожно. – Знаком тебе этот человек?
– Знаком, как же иначе, – не стал тот долго размышлять над ответом. – Стрельба в «Благословении путникам» – это с вами была?
– Можно и так сказать, – кивнул я. – И Мак ее начал без всякого повода с нашей стороны.
– Повод был, – спокойно ответил Хек. – Мак Шустрый заказ взял, за деньги. Так что винить его в этом по нашим законам нельзя, все он сделал так, как законы определяют. Ищи, кто вас заказал, и с ним разбирайся.
– Боюсь, что не выйдет так, мастер Хек, – все так же вежливо продолжил я. – Потому что Мак взял заказ на таких людей, которые живут по другим законам, и эти законы создают сами. Мак сделал ошибку. Причем уже вторую, в первый раз он пытался это же сделать в городе Рюгеле.
– Рюгеле? – чуть нахмурился Хек, словно бы озадачившись.
– Тогда банда была не Мака Шустрого, а Вилана Дятла.
– Вот оно что, – кивнул он. – Что-то такое слышал, это когда Дятла и убили. А с ним еще и Вея Погонщика хлопнули, насколько я помню. Второй раз неудача, получается?
– Получается, что влезли они туда, куда бы им лезть не стоило, – вмешался в разговор Злой. – И оставлять это без наказания мы не будем.
– А от меня что хотите? – Хек разломил оранжевый абрикос, большой и спелый, вытащил косточку и затем откусил половину одной из долек.
– Мы хотим, чтобы ты и впредь сохранял с нами добрые отношения, – сказал, глядя ему в глаза, Злой. – И когда власть в городе… изменится, так скажем, ты и дальше мог вести свою тихую коммерцию. Люди ведь запомнят то, что ты нам помог.
– Если я вам помогу, – чуть помолчав, заговорил Хек Заточка, – то это могут узнать и в Босяцкой Долине. И это будет нарушением всех тех законов, которые управляют нашей жизнью. А я, как один из «темных владетелей», обязан еще и за соблюдением закона следить. Мак не враг вам, Мак просто инструмент…
– Мак – дурак, – прервал его Злой. – Если инструмент из слабого железа, им нельзя обрабатывать сталь. Мак взял заказ на тех, кто не прощает ничего. Потому что играет в такие игры, в каких Маку Шустрому места нет. И Мак Шустрый должен стать понятным намеком для тех, кто хотел бы брать подобные заказы впредь. – Злой, подавшись вперед, уставился Хеку в глаза. – А если Мак не сможет ответить, то пусть отвечает тот, кто его покрывает. Нам нет дела до законов Босяцкой Долины, Хек. Нет. Мы меняем мир, а не одну поганую трущобу в торговом городе. Ты или с нами, как мы думаем сейчас, или становишься против нас. Решай. Сейчас решай, пока мы все в этой комнате.
Злой протянул руку за кувшином и долил себе воды, потом сказал:
– Пока я пью эту воду – ты думай. Потом я встану и выйду за дверь. Ты можешь подумать, что знаешь достаточно о наших планах и теперь, поссорившись, сможешь этими знаниями себя защитить. Но я бы на твоем месте не стал на это сильно рассчитывать. Колеса истории вращают такие силы, что никто из нас не может этому помешать.
Хек не разозлился, хоть я этого и ожидал, а даже засмеялся, пусть и не слишком весело.
– Ну что, ты места для непонимания не оставил. – Вздохнув, Хек Заточка посмотрел сперва в окошко, потом снова повернулся к Злому. – Выбирая между законом и своим благополучием, я выберу, разумеется, благополучие. Но подставив меня, Злой, ты потеряешь союзника в Босяцкой Долине. Думал об этом?
– А никто и не собирается тебя просить выдать Мака с его ребятами силой. – Злой надавил на слово «просить», явно стараясь подсластить пилюлю. – Когда начнутся… те события, о которых мы будем говорить сейчас, Мак Шустрый наверняка попытается в них участвовать, верно?
Хек даже развел руками в знак великого удивления:
– Кто в Долине пропустит такой момент?
– Нам нужно сделать так, чтобы к Маку на тот момент информация попала.
Хек помял подбородок в ладони, пожевал губами, потом сказал, осторожно эдак:
– Пожалуй что можно будет подкинуть наколку. Знаю как сделать, потому что человек, который им вообще сведения сливает, мне каждым своим вздохом обязан. И долг я взыскать могу очень строго.
– Тогда мы тебе скажем через пару дней, где Мак сможет взять большую добычу во время бунта.
Хек, прикрыв веки, кивнул и затем сказал:
– Если Мак пойдет туда, то вернуться он уже не должен. Ни он, ни кто-то из его людей. Ни один.
– В этом и смысл.
– Именно в этом.
– Значит, мы договорились? – решил подвести итог Злой.
– Мы договорились, Злой. Хоть мне это совсем не нравится.
– Я всю жизнь делаю то, что мне совсем не нравится. Ничего из того, что я делаю, мне не нравится, вообще. Но приходится делать.
– Ты на службе.
– А ты хочешь получать выгоду. А платить надо за все.
– Верно, – кивнул Хек и откинулся на спинку кресла. – Давай теперь обсудим, что я заработаю таким своим согласием.
– Ты ведь имеешь в виду Луи Сонного?
– Верно, – подтвердил Хек. – Луи вошел в большую силу и тоже хочет долю в контрабанде. Но мне почему-то больше нравится, когда все доли у меня. Так, понимаешь, легче за всем присматривать, – улыбнулся он Злому.
– На Луи есть материал, который ты нам дал. Его будет все время хотеть городская стража.
– Она его хочет последние двадцать лет, а Луи даже не скрывается, – развел руками Хек. – И я не скрываюсь.
– А теперь она будет хотеть его достаточно для того, чтобы привести в Босяцкую Долину даже солдат. Чтобы арестовывать его людей только за то, что они попали в списки. Чтобы не давать работать его заведениям. Считай, что это станет личным. Это я могу тебе обещать.
– Луи может и уйти, – задумчиво протянул Хек, – но мне, пожалуй, все равно. Главное, ему станет не до моей коммерции. Что и требуется. Хорошо, – хлопнул он ладонью по поручню кресла, словно ставя точку под этим пунктом разговора. – А когда следует ждать беспорядков?
– Беспорядки ты и начнешь. А вот сигнала жди… где-то через неделю. И выведи как можно больше людей.
– Люди из трущоб любят беспорядки, можно многое украсть и много заработать.

14

Круглый чуть-чуть оклемался, хоть и мучился болью, а прогноз доктора особенно радужным не был – похоже, что рукой своей действовать он уже никогда не сможет полноценно, пуля повредила сустав. Но руководил всем он все так же с кровати, был слаб и выглядел очень плохо, как покойник оживший.
После того как он решил с бандой Мака разобраться, задача эта стала если и не главной, то и не последней в списке нужного. Мелочиться Круглый не стал, несмотря на то, что людей на все не хватало, послал двоих из валашской группы, что прискакала на винодельню, снять помещение под ломбард у Старого форта. Именно валашцев, их по говору ни с кем не спутаешь. Маку Шустрому ведь нажива важна, ему все равно, кого грабить, но грабить и громить в этот приближающийся день должны были именно валашцев, так что усомниться в подсовываемой наживке он был не должен. И эти же двое, Варел и Дро, должны были изображать в этом ломбарде хозяев, Дарий порекомендовал их как самых гладкоречивых и сообразительных.
Понятное дело, что изображать ломбард без нормальных денег нельзя, но ведь пока откроется место, пока его покрасят, да пока новые прилавки сколотят – путевая казна Арио такой расход вынести вполне могла. Равно как и новую богатую одежду для валашцев, образу соответствовать надо.
Исходя из того, что Хек обещал подкинуть Шустрому весть про ломбард заранее, мы решили, что слежка за местом наверняка уже установлена. И осталось только изобразить завоз большой кассы с золотом как раз за ночь до того, как все начнется. Все должно происходить вовремя.
Злой же сумел через какие-то свои связи найти и поставить на углу храма Сестры Скорбящей продавца медового печенья, подмазав местных стражей, чтобы смотрели в другую сторону. Место оказалось не слишком выгодным, но главное дело соглядатай сделал – узнал, что секретарь советника Патель выходит из дому каждый день в половину восьмого утра и каждый вечер, примерно после девяти, возвращается обратно.
Шел он на службу и со службы самым простым и коротким путем, почти все время на виду у других прохожих, так что просто схватить и затолкать его в фургон не получилось бы, запросто могли тревогу поднять. Да и сам секретарь, похоже, под форменным сюртуком держал небольшой револьвер, мог, случись чего, еще и сопротивление оказать. Так что здесь нужно было хорошо думать. Сомнений же в том, что секретарь Патель нам действительно нужен, не было ни у кого. Он и есть последнее звено в той цепи, за которую можно будет подвести к эшафоту городского советника Алберна.
Да и не так важен сам Алберн на эшафоте, как вскрытый заговор Валаша в свободном городе Улле. И ведь на самом деле такой заговор есть, это не борьба за трон в Риссе, где признания заговорщиков были написаны еще до их арестов.
Не нравился мне Ниган. Я специально взял его с собой в этот раз для того, чтобы поближе был, и теперь даже пожалел об этом. Лучше бы ему было с отрядом остаться, глядишь, и успокоился бы на обычной службе. Не дает десятнику совесть воспринимать все то, что мы делаем, спокойно, все это через силу идет у него.
– Брат с Сестрой видят, Арвин, что не все мы в плане этом знаем, – шептал он мне, когда мы однажды вечером сидели во дворе винодельни, чистя оружие. – Высокосвященный с Арио хотят горожан местных поразить валашской мерзостью, такое сделать, чтобы тех тут потом еще многие поколения ненавидели, а одним покушением на Берга такое не исполнишь ведь, а? Как думаешь?
– Не знаю я, Ниган, – уклонился я от прямого ответа. – Ничего не знаю. Наша задача сам знаешь – с бандой Мака разобраться и Пателя захватить. С делами высокосвященного мы ничего общего не имеем и иметь не будем.
– Нет, не так, – замотал головой десятник. – Мы с ними в одной шайке теперь, неважно то, кто где стоять будет! Грабить и убивать тоже не всей бандой ходят, кто-то режет, а кто-то на свистке стоит, следит, чтобы не мешали, но живодеры в банде все! Все, понимаешь ты, Арвин? И будет на нас с тобой грех такой, какой уже никогда не отмолить и никакой своей кровью не смыть!
– Хочешь ты чего, Ниган?
Тот вздохнул, посмотрел с тоской на звезды, которых высыпало столько, что все небо над головой переливалось, потом сказал тихо:
– Не знаю я уже. Не знаю.
– Ниган, как решишь – ты мне скажи. – Я попытался посмотреть ему в глаза, но было темно и тень закрывала его лицо. – Сперва скажи, до того, как ты что-то сделаешь, хорошо? Надо будет – отпущу я тебя, обещаю, не буду с нами держать. Земля велика, и найдешь ты свой способ мстить, я знаю, так что не делай такого, что… ну ты сам понял, не буду я это вслух говорить.
– Арвин, ты бы и о себе подумал, а? – подался он ко мне. – Забыл ты свой путь, потерялся, вспомни о той присяге, какую принимал, когда в совершенные годы вошел. Было ли для вольного такое разрешено, что мы сейчас делаем?
– А нет вольных больше, Ниган! – прервал его я. – Нет! Убили всех. Всю семью мою убили и бросили падальщикам, я сам их хоронил, понял? И на их могилу во рву свою кровь лил, клялся добраться до того, с кого все зло пошло. И с этой дороги я не сверну.
– А с кого оно пошло, Арвин? – неожиданно тихо и спокойно переспросил Ниган. – С Орбеля? Да не смеши, до него лучше не было. С Орбелем оно до нас дошло, а так весь мир этот во зле таком живет и жить будет. И что, придет заместо Орбеля Вайм и наступит благодать? Ты этого ждешь?
Я закрыл глаза, задавив в себе вспышку злости, отбросил клочок ветоши, воткнул шомпол в рамку револьвера.
– Ниган, мне все равно, что будет, – сказал я ему так же тихо. – Не верю я в лучшее. Но я сделаю все для того, чтобы Орбель сдох. И проживу достаточно долго для того, чтобы это увидеть. А потом… потом можно отправиться к реке.
– О чем ты? – не понял он.
– Неважно, – отмахнулся я, заталкивая патроны в барабан и убирая оружие в кобуру. – Главное ты понял. И не смей мне мешать, Ниган, слышишь? Не смей.
– Твоя месть, твое право, – буркнул он, отворачиваясь. – Только ты все же подумай над моими словами, оцени, какая цена для твоей мести хороша, а какая уже… ты тоже меня понял.
Я не сумел расценить это как обещание. Для себя Ниган все решил и с нами лишь потому, что не может отряд бросить, потому как будет это предательство из тех, какому прощения нет никогда. Но вот могу ли я положиться на него во всем – не знаю уже. Не знаю. Предать – не предаст, это точно, а вот подвести, даже нехотя…
Впрочем, отстранять его от дела сейчас точно не нужно. Что бы он ни говорил, а драка у нас с обычными бандитами и душегубами намечается, и Ниган там на своем месте будет. Не подведет. Сейчас – не подведет.
Из моего отделения Арио сначала хотел забрать Болло, помочь с бомбой для покушения на Берга, но потом почему-то передумал, решил людей из отрядов не смешивать, и так двое валашцев уже другим делом заняты, не тем, что планировалось. На банду Мака Шустрого и так немного людей осталось, не то что каждая рука – палец каждый на счету. А я, в общем, и рад был даже, что самая мерзкая часть нашего дела не на нас легла, а на других. Пусть они эту ношу тащат. Тем более что, зная дезертиров Дария, уже уверенно сказать могу – им оно и не ноша, наверное. Это мы к войску Дикого Барона примкнули без году неделя, а Дарий, насколько мне слышать довелось, еще с Северной войны с ним, ко всему уже привык и все повидал. Может, Арио поэтому мнение и поменял, не рискнул вольных в такое дело запустить.
У меня же главной заботой был поиск места, в котором Пателя можно будет захватить и увезти. Вроде и не такая сложная задача, а вот поди же ты, никак не находится решение. Много стражи вокруг, чуть что не так пойди – сразу тревога поднимется, а истории с погонями нам тоже не нужны, никак, тихо все должно быть.
Решение нашел Вилан, которого я за редкую сообразительность с собой и взял. Когда мы с ним пешком шли по тому пути, по какому каждое утро в одну сторону, а каждый вечер в другую шел Патель, он обратил внимание на лавку, торговавшую всякой настольной бронзой по немалым ценам, от ламп до пресс-папье и чернильниц. Располагалась она в коротком, всего в три дома, переулке, с противоположной стороны зажатом высокой каменной стеной. И этот переулок был единственным местом, в котором Патель хотя бы не был виден со всех сторон. И людей здесь ходило мало.
Заправлял в лавке один-единственный старикан, маленького роста, с длинными седыми волосами и с аккуратно стриженной бородой, одетый дорого и чисто, из чего я заключил, что или дела все же в лавке хорошо идут, или торгует он на самом деле чем-то иным, не бронзой этой самой, или у него и так деньги есть, а лавкой он занимается, чтобы не скучать, такое тоже бывает. Посетителей было мало, а если точнее, то мы их вовсе не видели.
– А что, Арвин, может, нам этой лавкой воспользоваться? – спросил Вилан. – Затолкать этого Пателя внутрь, да вместе с хозяином загнать в пристройку, вон дверь в нее.
– А из пристройки другая дверь есть? – спросил я.
– Не знаю пока.
– А надо узнать. И последить за хозяином, что он с утра и по вечерам делает. Хотя бы денек.
Торговец медовым печеньем передвинул свою тележку, а заодно успел поболтать с людьми, из чего мы узнали, что старикан и вправду денежный, дохода с лавки имеет немного, но продавать ее не собирается. Открывает ее рано, часов в семь утра, бессонница у него, а закрывает поздно, каждый день по-разному. Иногда пораньше, после чего идет в таверну «Тихий вечер», где играет в шашки с такими же стариками, а иногда закрывает поздно и идет домой. Живет он в том же самом доме, только на втором этаже.
Второй выход из лавки через пристройку тоже был, но как путь отхода вызвал большие сомнения: дворик там тесный и воротами закрыт. А сами ворота, это даже так видно оказалось, несколько лет не открывались. Загони фургон внутрь, и на это могут городские стражники внимание обратить, странно будет выглядеть, а если тащить этого самого Пателя до ворот, то могут просто заметить.
– А мы никуда его и не потащим, – сказал я уже Злому, с которым мы сейчас проезжали верхами мимо лавки, причем я уже в который раз.
– Хочешь прямо в лавке его и спрятать? – сразу ухватил мысль он.
– В лавке. Или у старика дома. Даже старику самому не велик ущерб, потому что с утра следующего дня начаться должно, а там мы и Пателя увезти уже сможем. Или даже властям передать.
– Можно, – кивнул Злой. – Точно, можно. Заставить все закрыть аккуратно, да и все. Только одну трудность вижу: а если кроме Пателя в переулке еще кто-то будет? Как в лавку его потащишь?
– А не знаю пока, – ответил я честно. – Подманить бы надо как-то, да вот как – не знаю.
– Патель из приличного общества, так что если его дама попросит помочь – он не откажет, я думаю. Нужно ведь, чтобы он только к двери подошел, верно?
– Лучше бы в лавку заглянул, – пожал я плечами, – но дам у меня в отряде нет. Ни одной. Не заметил?
– Даму я найду. – Злой одернул непривычно сидящий на нем приличного вида сюртук, потому как выглядели мы сейчас никак не бойцами и не охранниками, а скорее средней руки купцами, прогуливающимися по городу. – И будет она выглядеть именно дамой, а не потаскухой.
– А кто на самом деле? – решил я уточнить.
– А на самом деле воровка и мошенница, – засмеялся Злой. – Но именно такая, что приманивает жертв невинностью вида и умением держать себя княжеской дочерью. Никто пока не усомнился. Пошли, поищем ее, не будем времени терять.
– Пошли, коли так, – осталось согласиться мне.
Идти пришлось не близко, к самому порту, чему я и не удивился, весь темный люд, какой не совсем трущобный, в таких районах и обитал. Дело было к вечеру, начинало темнеть, и над окнами похабных домов уже зажигались красные фонари, под которыми в окнах стояли, подмигивая проходящим мужчинам, местные шлюхи. Открывались те кабаки, которые только с вечера и работать начинают, толпа все гуще заполняла узкие улицы. В городе, наоборот, все затихает, до выходных как минимум, а в этом месте жизнь вверх тормашками, почитай, что утро настало.
Вел Злой уверенно, явно знал эти проулки, и не так, как я, по карте, а ногами исходив. Но его близкое знакомство с городом Улле я и так давно приметил. Сначала он толкнулся в потерявшееся в глубине темного переулка здание с вывеской «Пансион «Бриз», перекинулся парой фраз с хозяином, приоткрывшим дверь на массивную цепь, потом махнул мне рукой, мол, дальше пошли.
– Еще днем ушла, говорят. Пошли в «Зингарское счастье», там она может быть, посмотрим.
Дальше мы шли совсем извилистыми переулками, протискивались в какие-то незаметные со стороны проходы, пару раз прошли через пахнущие помоями задние дворы, а затем вдруг оказались на довольно ярко освещенной, хоть и неширокой улице, у входа в большой трактир, над крыльцом которого горела целая гирлянда масляных фонарей, а в дверях стояли аж двое вышибал, что уже само по себе показатель «заведения в грязном месте». В хороших районах вышибалы так и вовсе не нужны, а в дешевых местах за таких обычно буфетчики.
Один из вышибал, смуглый, с черной кучерявой бородой, толкнул перед нами дверь, пропуская внутрь. Зал оказался неожиданно большим, заставленным круглыми столами под скатертями, что уже само по себе можно было роскошью считать. Стены крашены в темно-красное, пол под ногами чистый и выложен хорошей каменной плиткой, подавальщики в белом. И публика вокруг приличная, ни откровенно бандитских морд, ни загулявших мелких приказчиков.
Пока я глазел по сторонам, Злой зацепил за рукав пробегавшего мимо подавальщика, спросил того негромко:
– Мирки не вижу, здесь он?
Подавальщик огляделся, потом сказал:
– Здесь, отошел куда-то просто, подождите малое время, почтенные. Вон и столик как раз пустой, присаживайтесь.
– Садимся, – сказал Злой. – Ты нам пока вина красного и воды принеси. Малый кувшинчик, так, чтобы Мирку дождаться.
– Сделаем, – солидно кивнул подавальщик и убежал в сторону буфета.
Злой объяснил:
– Нечего торчком стоять, внимание привлекать, тут подождем.
– А Мирка – это кто?
– За распорядителя здесь. Без него в малый зал не попадешь, да и не скажет никто ничего, как бы ни спрашивал. Кабак это не простой, сюда много серьезных людей ходит, из тех, что лишнего внимания не любят. К слову, Луи Сонный, так огорчающий нашего друга Хека Заточку, здесь тоже часто бывает. И ведет себя, опять же к слову, здесь всегда прилично, что в других местах с ним редко случается.
– А что, музыки нет? – удивился я. – Название вон какое, и имя опять же, Мирка… зингар ведь, так?
– Зингар, верно, – подтвердил Злой. – Но музыка здесь позже начинается, считается, что ранний посетитель любит в тишине посидеть, поговорить, и только когда совсем напьются, тогда им песни с плясками подавай. Солидное место, говорю же.
Мирка подошел к нам минут через пятнадцать – самый настоящий зингар, сумевший надеть под шитый золотом желтый жилет красную рубаху и подпоясать это все зеленым кушаком. Черные кудрявые волосы намаслены и назад зачесаны, усы завиты, улыбка в тридцать два зуба.
– Ай, мастер Злой, давно не навещали. – Он отодвинул от стола свободный стул и уселся с нами. – И что так скромно сидите? – Он показал на наши кувшины. – Дела как всегда?
– Да почти что, – столь же приветливо осклабился Злой. – Мы Марелу ищем, нет ее здесь?
– Зачем тебе Марела, – притворно удивился Мирка, – мало красивых женщин в этом районе? Загляни под любой фонарь…
– Мирка, – поморщился Злой, – не сбивайся на пошлости. Мы же не с улицы пришли.
– Там, – зингар показал пальцем с надетым на него огромным перстнем на входную дверь, – как раз улица. И вы оттуда пришли. Но это я так, просто уточняю. Зачем тебе Марела? – Мирка жестом подозвал подавальщика и сказал ему негромко: – Бутылку марайского, сам знаешь, с какой полки. Я угощаю, – снова улыбнулся он нам.
– Мирка, я очень ценю твое гостеприимство, но нам надо искать Марелу, – сказал ему Злой. – В любой другой день я бы с удовольствием распил с тобой не то что бутылку, а большой кувшин вина, но…
– Ты не ответил на мой вопрос, Злой. – Мирка откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. – Это невежливо, демон возьми.
– Мы ей работу предложить хотим.
Мирка просто прикрыл веки в знак того, что понял, потом сказал:
– Марела здесь, но она занята. Говорит с одним большим и важным человеком, который присматривает за тем, чтобы у нее всегда все было хорошо. Посидите со мной, расскажите что-нибудь, а потом я вас к ней проведу.
– Это Пик Шкипер, что ли? – усмехнулся Злой. – Вроде как он за портовый район перед темными владетелями отвечает. Или ошибаюсь?
– Ты редко ошибаешься, но сам знаешь, что давать ответы на такие вопросы здесь считается неприличным, могут не понять.
Разговор так и шел дальше, непонятный, состоящий из шуточек вперемешку с намеками и недомолвками. Принесли вино, оказавшееся на удивление хорошим, к вину сыр, нарезанный кубиками, разных сортов, пересыпанный красным и белым виноградом. Пили его уже не разбавляя, не тот сорт, такое разбавлять – только портить, но допить не успели – к Мирке подбежал подавальщик, прошептал что-то, после чего тот сказал, поднявшись из-за стола:
– Я вас к Мареле проведу, пошли.
И не дожидаясь ответа, направился в глубь зала, как оказалось – к тайной двери, прикрытой от нескромных взглядов портьерой и заодно ширмой. И за дверью, куда он вежливо пропустил нас, оказался еще один зал, поменьше главного, с деревянными кабинками на шестерых каждая, выстроившимися вдоль стен. Диваны в них были обиты синим бархатом, темно-синими же были и стены в зале, только светильники из начищенной бронзы, как те, какими торговал старикан в лавке, куда нам надо Пателя заманить.
Мирка, широко, но совсем неслышно шагая по ковру, подошел к самой дальней кабинке, что справа, и сказал сидящей в ней женщине:
– К тебе гости. Ужин за ваш счет, – тут же повернулся он к нам.
– За наш, за наш, – засмеялся Злой. – Мы время отбираем, мы его и оплачиваем.
Зингар кивнул и, быстро повернувшись, ушел.
– Здоровья и благоденствия тебе, Марела, – сказал Злой, усаживаясь за стол без какого-либо приглашения. – Давно не виделись. Это товарищ мой, Арвином зовут.
– И тебе благоденствовать, Злой, – белозубо улыбнулась молодая женщина. – Зачем это я тебе понадобилась?
– Как зачем? Таланты твои всегда востребованы.
Она была красива, без всякого сомнения. На первый взгляд ей было годам к тридцати, и приближалась она к возрасту самого своего расцвета. Темно-русые волосы, гладко зачесанные назад и собранные в аккуратный блестящий пучок, гладкая, чуть смуглая, удивительно нежная кожа лица, пухлые губы прихотливого изгиба, нос с едва-едва заметной горбинкой, большие темные глаза с длинными ресницами – идеальная красота. И ведь даже не поймешь, зингарка она или нет, совсем не похожа, если не учитывать обстоятельства встречи и имя.
Ухоженная, прекрасно одетая, никакой зингарской пышности – дочь владетеля, да и только, после лучшего пансиона в Улле. Кто бы поверил в то, что она живет в портовом районе, в пансионе с множеством запасных выходов.
– Кого и на что надо развести? – опять с улыбкой спросила она.
Меня немного поразил контраст между внешностью и выражением «развести», и даже голос ему не соответствовал – мягкий и глубокий. Какая-то странная, даже преступная красота.
– Надо сделать так, чтобы человек на минуту свернул с привычного пути и зашел в лавку. И все.
– Интересно, – чуть приподняла и без того высокую бровь Марела. – И вы его там, насколько я понимаю… – Она сделала короткое движение ножом, которым разделывала большой ломтик дыни. – И я буду соучаствовать, так?
– Не так. Никто его не убьет. Я знаю твои правила, иначе не пришел бы.
– Когда и где?
– Примерно через три дня, вечером, неподалеку от храма Сестры Скорбящей.
– Только заманить?
– Только.
– Пятьдесят золотом, – сказала она, не слишком тратя время на обдумывание. – Половину вперед. И мне понадобится свой кучер с хорошей коляской, ему надо будет заплатить еще десять золотом, итого шестьдесят.
– Всегда приятно иметь дело, – вполне серьезно сказал Злой и потянулся за кошельком. – Знаю, что предупреждать тебя не надо, но подводить нас нельзя. Да, нельзя, совсем.
– Злой, я знаю, – так же серьезно сказала Марела. – И я не подвожу, я в своем ремесле еще с прабабки.

15

– Марела мошенничеством на жизнь зарабатывает с самого рождения, – рассказывал Злой, когда мы уже не торопясь шли по улицам в сторону набережной, где собирались остановить извозчика. – Для местных зингар она вроде легенды или божества, иначе и не скажу.
– Почему?
– Ты зингар не знаешь? – засмеялся Злой. – Если не знаешь, то вон, на Мирку посмотри, золото на бархате. Или на девок зингарских. А эта… ну ты сам видишь. Хотя, на самом деле, она по крови зингарка только наполовину, по отцу. Мать ее из Бакена, ушла с табором примерно тогда, когда и я… с Арио. В общем, Марела в Улле и не работает почти никогда, разве по мелочи, предпочитает в княжества выбираться разные, в города побольше, где изображает богатую невесту. Крутит извилины дуракам-женихам, заставляет их делать глупости, тратить деньги туда, куда говорят… ну а потом невеста исчезает, чаще всего оставив счастливого избранника в дурацком положении, да еще зачастую и в розыске.
– Даже так?
Я увернулся от тележки развозчика, которую толкал перед собой разогнавшийся взмокший мальчишка. На улице было тесно и шумно, а к вечеру, похоже, еще и дождь наметился, парило так, что рубаха к телу прилипла.
– Даже так, – в тон мне повторил Злой. – Но сейчас, с началом войны, у нее дела сразу хуже пошли. И дороги опасней стали, и стража в княжествах бдительней, в общем, думаю, что деньги ей нужны. Поэтому так сразу и согласилась. Но хороша, а? – неожиданно спросил он.
– Это уж точно, прямо ангел, – согласился я. – С таким лицом ее из тюрьмы выпусти, и уже в воротах никто не поверит, что она там сидела.
– Тем и берет. Зингары, сам знаешь, вроде как гипнозом владеют, бабы их, по крайней мере. Все так говорят.
– Гипнозом, не гипнозом, но чем-то владеют, – согласился я, вспомнив историю своего похода с зингарским табором. – Была возможность убедиться и поверить в такое.
– Обобрали когда-то? – хохотнул Злой.
– Нет, другое совсем, – не стал я в подробности пускаться. – Но знаю, что это так.
– Вот этим и пользуется. – Злой остановился возле витрины под красным фонарем, в которой, подбоченившись, стояла девица в черном корсете и плетеных чулках, подмигнул ей да и дальше пошел. – И мы этим воспользуемся.
– Я так понимаю, что после того как… гм… все это случится, с нас уже все взятки будут гладки? Как-то так все планируется, с расчетом на большие изменения. Вроде как сейчас хоронимся, а потом чуть ли не править в Улле собираемся. Такое у меня впечатление складывается.
– Верно, так и есть. Круглый же не просто сторонников торговли с Риссом пытается в Совете рассадить, но еще и сам Совет реформировать, вроде как исключить из него навсегда представителей тех домов, которые запятнали себя… ну ты понял, как там дальше.
– А получится? – Я удивился такой решительности планов.
– Может, и не получится, но у Арио обычно получается. Через просто выборы такое бы не вышло, а вот если заговор, и злодеи обозначатся, покажутся всему народу, то и дело другое. Как думаешь?
– Может, и так.
Из-за угла показалась открытая извозчичья коляска, запряженная одной лошадью, и Злой свистнул в два пальца, подзывая ее. Сидевший на облучке кучер с готовностью закивал, останавливаясь перед нами.
– До рынка на Западном тракте, – сказал Злой, забираясь на сиденье.
Я вскарабкался следом, почувствовав, как коляска просела подо мной на мягких рессорах. Уселся на кожаное сиденье, откинулся, вытянув ноги – немало сегодня походили, даже устать успел. А разговор увял, кучеру его слушать совсем не нужно.

16

Человек от высокосвященного Берга прискакал на винодельню через два дня после нашей встречи с Марелой. Появился к вечеру, когда сумерки уже начинали становиться темнотой. Вошел в комнату к Круглому, покинул ее через несколько минут, после чего наш командир собрал Злого с Тесаком, меня и валашца Дария.
– Послезавтра с утра высокосвященный должен будет освятить храм Вечного Благодарения, все по плану. – Он обвел нас взглядом: – Если кто не готов, пусть скажет сейчас.
Все промолчали. Тогда Арио начал опрашивать нас по очереди:
– Дарий?
– У нас все готово, – сказал валашец. – Бочка уже на складе, телега готова, оттуда до храма рукой подать. Во сколько начнут?
– За полчаса до полудня начать собираются… это если по плану, – кривовато усмехнулся Арио. – Чтобы с таинством закончить как раз к полуденным курантам. Заряд рассчитали правильно?
– Заряд малый, карету не перевернет, одни осколки будут, не более.
– Хорошо, – прикрыл глаза Круглый. – Злой, у тебя?
– Еще взрыв не догремит и дым не рассеется, как начнут кричать про валашскую измену. А через час примерно и погромы пойдут, вся Босяцкая Долина в город кинется.
– Полковник Груа? – спросил Круглый.
– Получит приказ, полк не выведут до следующего утра, а одной стражи на весь город не хватит. А на утро уже Городской Совет валашцев в заговоре обвинит.
– А по нашим пленным что?
– Пателя увезут в форт, откуда на следующий день выдадут следствию. Если получится взять кого-то из людей Мака, то отправим туда же.
– Полковник деньги уже получил?
– Половину, аванс.
– Арвин? – посмотрел Круглый на меня.
– У нас все готово. Для Варела и Дро под прилавком убежище сделали, револьверная пуля не пробьет, проделали дыру в стене и шкафом задвинули. Большую дыру, сразу все стрелять сможем.
– А с Пателем что?
– Все готово. Теперь если только совсем не повезет, а так должно получиться.
– А если не выйдет?
– Барат и Риф Белый будут с конями неподалеку. Скрутим силой и вывезем внаглую, к порту.
– И куда его там?
– А в сарай Сэта Кошелька, там искать не станут, да и место укромное. День переждем, а дальше уже и не до нас станет, – ответил я. – И лодка рядом будет на случай чего.
За эти дни мы побегали по городу, но подготовиться попытались как можно лучше.
– Хорошо. Будем тогда на удачу рассчитывать.
После этого разговора все разошлись. А на следующий вечер мы вчетвером, Барат, Риф, Гор и я, выехали в центр города, поближе к храму Сестры Скорбящей. Ниган, Вилан и Болло ожидали нас на скобяном складе Сэта, товар из которого уже кто-то вывез, весь, до последнего гвоздика.
Злой должен был появиться одновременно с Марелой. Мы же подъехали на угол улицы Тенистой и Фортовой, где и спешились. Тут коновязь была большая, дальше стоянка извозчиков, так что лошади с коноводами ничьего внимания бы не привлекли. Таких тут много.
– Ну что, пошли, – сказал я Гору, которого позвал с собой как самого сильного.
Вход в переулок был виден прямо от коновязи, так что сигнал наш, зажженную спичку, Барат с Рифом хорошо увидят. А стражников, к слову, здесь нет, даже если их звать соберутся, то сразу те не добегут.
Не слишком хорошо все спланировано, но мало времени на подготовку у нас было, так что вот так, наудачу больше действуем.
Через переулок мало людей ходит, пользуются им лишь те, кому нужно от храма на другую сторону парка, окруженного стеной, попасть. Не должны нам всерьез помешать. Да и почти темно уже, ночь на носу, и людей немного, и разглядеть трудно.
Так, вон Марела, на пролетке подъехала. Кучер с каменной мордой, и не подумаешь на него, что он мазурик самый настоящий. Марела сошла с подножки, осанка как у княгини, одета в серый костюм с юбкой до колена и в маленькую шляпку. Нет, не могу я поверить даже в то, что мы с ней договаривались о том, что она за деньги поможет нам человека похитить. И еще больше в то, что пришла она в Улле с зингарским табором.
Так, вон и Злой идет пешком по улице, одет как франт, не сразу и узнал – сюртук дорогой, шляпа из белой соломки, шейный платок, серые брюки. Ну ты скажи, даже не видел его таким.
Первым в лавку, которая, к счастью, открыта оказалась, зашел Злой, это была его часть работы. Надо старика-владельца, желательно при этом до смерти не напугав, вывести из игры. Ни шума оттуда не донеслось, ни крика, ни суеты.
Затем Марела зашла туда же. А мы с Гором неподалеку от входа в переулок болтаемся.
– Идет.
Патель. Невысокий, худощавый, светловолосый, с маленькой бородкой, одет дорого, на тот же манер, что и Злой сегодня. В руке портфель. Идет спокойно, по сторонам не смотрит. По-хозяйски держится, так оно и понятно, не последний человек в городе. Странно, кстати, что не верхом и не с кучером. Для здоровья? Если секретарь, так работа сидячая, наверное, вот и гуляет.
На нас даже внимания не обратил, свернул в переулок, той дорогой, какой из года в год домой ходит. Ну и мы за ним следом, поотстав, стараясь ступать потише. Патель впереди шагах в десяти, не больше. Я полу куртки чуть откинул, чтобы, случись чего, быстрее до револьвера добраться.
В дверях появилась Марела, улыбающаяся, она что-то говорит, я не слышу, что именно, понимаю, что просит Пателя подойти, все очень невинно, свет через витрину магазина такой мягкий, падает прямоугольником на выложенную камнем мостовую, Патель, кажется, даже не задумавшись, делает шаг в сторону лавки, его туда словно поводком тащит, ноги сами несут, нас совсем не слышит.
Мы чуть шаг ускорили, нагоняя его, вот он уже близко.
Марела на шаг отступила назад, пропуская Пателя в дверь, уступая дорогу.
Еще пара шагов.
Что-то изменилось. Патель вдруг остановился, резко дернул рукой, хлопнул выстрел, Марела, как-то потеряв улыбку, шагнула назад, споткнувшись. Я влетел в дверь, подбил руку Пателя с револьвером, который он уже успел нацелить на Злого, подсек ему ноги, тут же вмешался Гор, отвесивший секретарю советника могучую оплеуху, от которой тот в момент лишился чувств, обмякнув мешком в руках.
Марела ойкнула, упала сперва на колени, а затем просто рухнула на пол, стукнув виском о каменную плитку.
Так падают только мертвые.
Злой с револьвером в руке.
Испуганный почти до смерти хозяин лавки, прижавшийся к стене.
Молчание, тишина, запах сгоревшего пороха, щекочущий ноздри.
Затем задвигался Злой, быстро, целеустремленно. Подскочил к нам, подобрал с пола небольшой револьвер из полированной стали, обмотал рукоятку платком, сдернутым с шеи. Повернулся резко, прицелился в хозяина лавки и выстрелил. Тот лишь дернулся и свалился, забрызгав кровью белую стену. Злой же присел у Пателя, которого, хоть тот и без сознания был, придерживал Гор, вложил оружие ему в руку, прижал пальцы, а потом отбросил в сторону.
– Зовите стражу, – сказал он, посмотрев на меня. – Патель зашел за женщиной в лавку и выстрелил в нее. Мы навалились на него, но он сумел выстрелить еще раз, убив хозяина. Теперь он у нас в любом случае не уйдет.
Марела лежала, повернув лицо ко мне, глядя удивленными глазами, словно так и не поняла, что же с ней случилось. Все такая же красивая, шляпка скатилась, но волосы, как и в прошлый раз, собранные в тугой блестящий пучок, были идеально, волосок к волоску, причесаны. Маленькая ладонь, на пальце кольцо с кроваво-красным камнем. И на руке следы крови, она успела прижать ее к ране.
И запах крови. И одновременно с ним – запах мебельного воска. И десятки бронзовых статуэток, равнодушно глядящих на нас.
Я вздохнул, чувствуя, как боль тисками сжала виски.
Так нехорошо, неправильно. Ни Марела не должна была умереть, ни старик. И Злой прав, прав абсолютно – Патель попался. Ему не открутиться, несмотря на то, что у него есть покровитель, да, но у покровителя есть враги. И даже если ничего завтра не изменится, Пателю не выбраться на свободу.
Но все равно так нельзя. Нельзя.
С улицы были уже слышны свистки стражи. Я вышел в переулок и зажег одну из спичек, что выудил из жестяной спичечницы. И зажег. Загорелась она на удивление ярко, красным цветом, который означал: «Угрозы нет, но вы уходите, доберемся сами». И Гора отправил, нечего ему здесь, а то, глядя на него, не поверят, что тут и вправду схватка была.
С прибывшей стражей Злой тоже поговорить успел, и даже сунул кому-то горстку тихо звякнувших монет, после чего стражник засуетился, сказал: «Будет исполнено, владетельный мастер!» – и умчался куда-то, после чего Злой удовлетворенно кивнул. Позже, когда мы ехали со стражниками и уже пришедшим в себя арестованным в участок, Злой тихо шепнул мне:
– Его не в местный околоток везут, а в главный, там сразу искать не станут. И там наш человек командует, так что продержат Пателя сколько надо.
Я лишь кивнул.
Все, все правильно сделано.
Марела знала, на что шла, она на жизнь мошенничеством зарабатывала.
Старик… ну что тут скажешь, ради будущего тысячами жизней уже пожертвовали, а он лишь одна из них. По нему даже плакать некому, если не считать его соперников по шашкам. Один из тысяч, и будут еще многие тысячи. Даже здесь, уже завтра, я это знаю лучше, чем кто-либо еще в этом городе.
Но почему же так тошно на душе, почему кажется, что чья-то безжалостная когтистая рука сжала само сердце и вот-вот рывком выдернет его из груди? Так, что хочется спрыгнуть с пролетки и бежать в темноту, словно надеясь убежать от самого себя?
Еще две жизни ради высших интересов. И ради моей мести. Жизни, которые к моей беде никакого отношения не имели и ничем перед моим народом не провинились. Просто еще два камня в дороге, ведущей… куда она ведет на самом деле, дорога эта? Знаю ли я?

17

Как Злой сказал, так все и вышло. В участке нас встретил какой-то молодой стражник со шнуром взводного на плече, подмигнувший Злому как своему, который и взял все дело в свои руки.
– Они его еще дальше перевезут, теперь точно концов не доищешься, – сказал Злой уже тогда, когда мы в середине ночи вышли из участка. – Этот Гевальт, взводный стражи, свой человек, его высокосвященный лично опекает и лично же на должность протолкнул. Так что можем быть спокойны. Удачно все получилось, хорошо, что сообразил сразу.
Мы шли по темной пустой улице в надежде найти на ближайшей стоянке извозчика, или вообще придется до места пешком добираться. Вокруг тишина, даже в окнах свет почти нигде не горит, спят все давно, только наши шаги и слышны, да иногда ветер ночной шелестит листвой.
– Точно удачно? – переспросил я. – И Марела, и старик с этим согласны?
– Эх, Арвин, до сих пор ты не понял, в каком дерьме плывешь, – засмеялся, впрочем, совсем не весело, Злой. – Мы ведь золотари его владетельного высочества, нет для нас чистых работ. Просто мы знаем, зачем это делаем. Старика жалко, верно, но ведь сегодня погромы будут, и таких стариков знаешь сколько погибнет?
– А Марела?
– Марела – воровка, Арвин. Ну и что, что красивая? – развел он руками. – Повернись спиной, и она и тебя оберет. Они хуже шлюх, те хоть дают что-то в обмен за твое серебро, а эта только брала. Не Патель бы ее пристрелил, так кто-то другой, и хорошо, если пристрелил. Не заплатила бы Пику Шкиперу долю вовремя, или тот бы решил, что не заплатила, – и потом бы она до конца жизни лицо маской прикрывала. – Он усмехнулся. – Здесь так разбираются. А то и хуже случается. Не жалко мне ее, Арвин, совсем не жалко. Тварью меньше.
И плюнул на землю.
А мне жалко. И потому, что молодая, и потому, что женщина, и потому, что красивая, ну и потому, наверное, что у меня ничего не украла пока.
Извозчик, к нашему счастью, нашелся, под фонарем стояли целых три пролетки, а их кучера собрались вместе, присев на цоколь чугунной ограды, покуривая трубки и о чем-то болтая. Нашему появлению обрадовались, тот, что нас повез, даже цену особо не заламывал, почти что как днем запросил.
Поспать почти не удалось, готовились к засаде на банду Мака. Вышли еще затемно, задолго до того, как в городе лавки открываться начнут. Шли так, чтобы точно на глаза наблюдателю не попасться, если за ломбардом следят.
Помещение под ломбард было снять хитро – на самом деле оно на треть больше, но дверь в эту самую треть прикрыли шкафом, если кто с улицы зайдет – так и не догадается, что там еще комната есть. И в стене пару бойниц пробили, прикрыв их картинами, – с фланга сразу четыре ствола стрелять смогут.
Зашли с заднего двора, спугнув стаю бродячих собак, рывшихся в свалке, влезли через окно. Барата с Виланом опять в коноводы определили, ждать развития событий. Долго ждать придется, до полудня банда Мака точно не появится, если он, конечно, послушается Хека. Но должен послушаться, потому что живи он здесь сам по себе – так бы в самом центре Босяцкой Долины не зажился, не бывает так, насколько я весь этот их шакалий строй понимаю. Ну да и ладно, объявись он раньше – мы все равно готовы – Ниган, Гор, Вилан, Болло, ну и я. Должно хватить, люди все опытные, бывалые, стрелки добрые.
Сидели тихо, перекусили пару раз, по малой нужде в ведро ходили. Варел и Дро ломбард открыли, устроились за прилавком, отгороженным решеткой от зала. У дезертиров Дария акцент валашский уже давно слышен не очень, но сейчас они на него старательно налегали, так, чтобы никто не усомнился, откуда они приехали. Не должен Мак вообще ничего заподозрить, я думаю.
А вообще сегодня все с утра на нервах. Мы здесь так, на окраине событий, а так все зависит от того, как все получится у валашцев с высокосвященным. В свой, а если точнее, то в план высокосвященного полностью они меня не посвящали, но мне и того, что услышал, хватило, чтобы мнение составить – жертвы будут. Не выйдет у Берга ничего устроить, если не будет жертв, и жертв невинных. Все мы это понимаем, но никто вслух ни слова про это.
Все молча сидят, разговаривать я даже шепотом запретил. Кто-то из нас постоянно через дыру в картине выглядывает, но все тихо в ломбарде. Даже посетители появились, кто-то что-то заложить успел. Может, среди них и наблюдатель, кто знает.
Жарко в комнате, солнце уже высоко поднялось. Сквознячка бы сюда хорошего, но никак, так и паримся, как в бане. Я ладони постоянно обтираю, чтобы оружие не заскользило. И голову обвязал, чтобы пот глаза не заливал.
Взрыв мы услышали незадолго до полудня. Хоть и далеко отсюда до нового храма, но загрохотало сильно.
– Приготовимся, – сказал я своим.
Варел из ломбарда на улицу выбежал, изобразил любопытство, потолкался среди других зевак, друг у друга спрашивающих, что случилось. А первый знак того, что на самом деле случилось, был дан совсем скоро, никак не позже минут десяти после взрыва. По улице проскакали всадники, крича: «Валашцы высокосвященного Берга взорвали, обновленцев режут! На фонари их, громи их дома!»
– Началось, – пробормотал Ниган, мрачный, как сама смерть.
Банда показалась не более чем через полчаса. За это время с разных сторон уже донеслись звуки стрельбы, а где-то в портовой стороне в небо поднимался столб дыма от пожара. Кто-то бегал, кто-то кричал, кто-то звал к грабежам, но в ломбард пока никто не сунулся.
Затем уже послышался топот копыт, и к самым дверям ломбарда подскакали пятеро конных, вооруженных револьверами и «насосами». Я едва успел занять место за картиной, приникнув к куску марли, вставленному в пейзажик. Те же соскочили с седел, бросив просто так привычных, видать, ко всякому коней, забежали внутрь ломбарда с оружием наготове. Грохнула распахнувшаяся настежь дверь, затопали сапоги по полу, раздались крики, брань, угрозы. Мне даже показалось, что я узнал в них одного из сегодняшних посетителей, который дорогой кинжал в залог отдал.
Не думаю, что они собирались щадить «валашских ломбардщиков», стволы уже искали цели, но наши успели выстрелить первыми – ждали.
Кто-то крикнул, задохнувшись, заваливаясь набок, затрещали выстрелы, но до Варела и Дро было уже не дотянуться, те укрылись под прилавком, изнутри обитым толстенными досками в несколько слоев, с гравием, засыпанным между ними.
Не возьмем мы пленных, похоже, там пальба вовсю идет. Ладно, у нас уже Патель есть, можем и так…
– Пали! – крикнул я, толчком сбивая картину со стены.
В дыру мне видны были все четверо, еще стоящие на ногах. Я успел выстрелить в двоих до того, как вся банда повалилась с ног, как поленья. Две секунды сплошного грохота, облака дыма – и все. Пятеро стрелков по четырем мишеням, с фланга, почти что в упор – никому не уцелеть.
– Проверить всех!
Из пятерых живы двое оказались, но совсем тяжелые. Сам Мак кровью исходит, вместо дыхания одно бульканье слышно, и еще молодой совсем, рыжий, с виду лет семнадцать, у него шея прострелена и грудь, тоже не жилец. Болло, направив револьвер на рыжего, посмотрел на меня вопросительно.
Я кивнул. Нехорошо так умирать оставлять, пусть закончит. Дважды выстрелил его револьвер, а потом я и в тех, что убитыми казались, тоже по пуле пустил, чтобы уже наверняка. А с улицы слышался опять топот копыт, на этот раз наших коней, пора было уходить.
– Трофеи соберите, – сказал я, присев возле тела Мака Шустрого.
Перевернул его на спину, вытащил револьвер из кобуры – интересно, копия того, что взял с его приятеля, Вилана Дятла. Хорошо, пусть будет, револьвер хороший. А потом еще у него один заметил, совсем небольшой, на пять патронов, со стволом длиной два дюйма всего и короткой рукояткой. А такой даже за поясом спрятать легко. И его тоже забрал, вместе с кобурами и патронташами.
Когда мы скакали по улицам Улле, вспомнились беспорядки в Ирбе, которые возникли благодаря нам же. Крики, грязь и кровь на улицах, шайки оборванцев, волокущие награбленное, организованные банды, ищущие добычу, просто ополоумевшие люди, мечущиеся по улицам непонятно зачем.
Неподалеку от Ратушной площади нас встретили Злой с Тесаком, подскакали, Злой крикнул:
– Давай за мной из города, не теряем времени, а то самих за мародеров примут!
И мы, привычно построившись в колонну по два, поскакали за ним следом, на Северный тракт, к Северной заставе, которую всерьез усилили солдатами. До этого здесь только стражники стояли, а теперь целый взвод пехоты расположился.
– Что слышно, служивые? – спросил Злой, протянув какую-то бумагу для проверки.
Бумага была, по всему судя, серьезной, потому что десятник, ее проверявший, даже под козырек взял. И он же сказал:
– Говорят, что валашский заговор в городе. Монофизиты хотели взорвать высокосвященного Берга, да того чудо спасло – как раз перед взрывом остановил коляску, чтобы детишек благословить, тут и рвануло. Охрану побило, людей в толпе – страсть сколько. Теперь народ бунтует, валашцев режут.
– Это я видел, – кивнул Злой, забирая и складывая бумагу. – А вас что в город не ввели? Стражи совсем не видно, они за свою шкуру больше трясутся.
– Команды нет, – пожал плечами десятник. – Да и бес с ним, пусть им дадут как следует, потом уже мы со всеми разберемся.
– Это верно. Удачи, – кивнул Злой, тронув свою лошадь с места в рысь.
А мы поскакали следом.
Северный тракт был забит телегами. Приезжие торговцы старались выбраться из города, чтобы не попасть под погромы и грабежи. Среди их разномастных охранников наш маленький отряд выглядел совершенно незаметно. Пыль, шум, крики, ржание лошадей и мычание быков, но особой паники все же не было. Так, с потоком, мы добрались до поворота на винодельню и вскоре уже разместились за ее крепкими каменными стенами. После чего я выставил посты, мало ли что может случиться.
– А где валашцы? – спросил я у Арио, когда он позвал нас со Злым к себе в комнату.
– Уже ушли, рекой, – он взглядом показал на окно, подразумевая, что где-то там есть река Сильная, по которой они и ушли. – Нечего им здесь отсвечивать.
– А что делать с Дро и Варелом?
Эти двое остались со мной, и Дро как раз уселся в башне за наблюдателя.
– Тут уже ничего не поделаешь, – пожевав задумчиво губами, сказал Арио. – И есть вероятность, что они понадобиться могут. Хоть и очень в этом сомневаюсь.
Я обратил внимание, что губы у него искусаны. Похоже, что боль пока нашего командира не отпустила, но держится.
– И что дальше?
– Дальше ждем гонцов, – ответил он. – Люди знают, кто и что должен делать. Как по твоим делам? – обратился он к Злому.
– Ночью в городе будет кошмар, с утра войдет армия и всем даст по шее. Умные или те, кем командуют, смоются в Босяцкую Долину, остальным придется плохо.
– Не суйтесь пока туда, – чуть подумав, решил Арио. – Достаться может и правым, и виноватым. А вот насчет того, где содержат Пателя… я бы проверил. Сделай.
Злой кивнул.
– Должны разместить в Большой Дыре… это так главная местная тюрьма называется, в народе, – пояснил он для меня. – Она за городскими пределами, и стены там серьезные. Ну и охрана.
– Проверь, убедись, что он там.
– Не думаю, что получится, – усомнился Злой. – Сейчас время такое, что могут просто выстрелить в любого подозрительного, который у стен показался.
– Нам надо быть уверенными.
– Я уверен, Круглый. Его принял взводный Гевальт, а Гевальта высокосвященный чуть ли не лично родил, так что он все понял.
– Хорошо, как скажешь, – вздохнул Арио.
Только сейчас я заметил, насколько он нервничает.
– Долго здесь будем еще? – спросил его я.
Круглый как-то загадочно усмехнулся, а потом неожиданно сказал:
– Пока твой отряд сюда не прибудет. И все остальные.
– Даже так?
– Даже так.

18

Так вышло, что на этом все наши дела и закончились. С винодельни мы больше никуда не выезжали, фактически оставшись на ней охраной. А вот из города к Круглому ехало много людей, просто неожиданно много, привозя заодно и новости.
За первую ночь погромов было убито много валашцев, ведущих дела в Улле. Достаточно для того, чтобы поссориться с самим Валашем навеки. Было сожжено посольство, торговое подворье, а заодно и главный монофизитский храм был ограблен и осквернен, а представляющий монофизитов в Улле высокосвященный Мрак был избит мало что не до смерти.
Утром, с рассветом, в город вошли войска, кавалерия и пехота, взявшиеся беспощадно разгонять мародеров, но дело было уже сделано – Улле отвалился от Валаша. Посол, скрывавшийся всю ночь в выгребной яме, швырнул свои верительные грамоты Городскому Совету и уехал восвояси, пригрозив Улле невиданными карами от своего владетеля.
Чего Круглый и добивался.
Высокосвященный Берг на месте не сидел и исключительно на духовном не сосредотачивался. В первое же заседание Городского Совета он огласил список заговорщиков, предъявив протоколы допроса секретаря Пателя. Его ручной взводный стражи не подвел, сохранил арестанта для допроса, хотя помощники Алберна искали его всю ночь, невзирая на все опасности.
Центральные районы города мародерам пощипать не удалось, там и стражи было много, и частной охраны, которые стреляли во всех посторонних, стоило тем появиться где не следует. Но разграблено и сгорело многое, и не только принадлежащее валашцам, потому что возможностью безнаказанно грабить воспользовались многие.
Через два дня Алберна арестовали. По обвинению в организации заговора. Тут и показания Пателя сработали, который тем самым пытался спасти себя от эшафота, куда его вело обвинение в двойном убийстве, и записки Сэта Кошелька, оставленные мне. Еще через день все имущество торгового дома Алберна было передано в собственность города, а позже пошло с молотка. Торговый дом, два столетия существовавший, исчез.
Как-то очень быстро в городе появилось особое посольство от князя Вайма. И сразу, уже с новым составом Совета, был подписан договор о вечной дружбе с княжеством Рисс, по которому, следует отметить, купеческий город получал многие торговые преференции.
Все это было ожидаемо. А неожиданным оказался вход в пределы Улле наемного войска Дикого Барона Вергена в полном составе, с полками «Волчья Голова» и «Могильные Вороны», со всеми новыми иррегулярными полками, в общем – великой силой. И к еще большему моему удивлению, к этому войску присоединились два батальона улльского пехотного полка, два эскадрона кавалерии и три десятка пушек, оставив для защиты города треть от всех сил.
– Теперь уже не секрет, – сказал Круглый, который уже немного оправился от ранения и даже понемногу вставал с кровати. – Если у Улле с Риссом военный союз, то городу не надо содержать такое большое войско – ни единого враждебного государства за границей. Можно усилить таможню, пограничную или городскую стражу.
– А Рисса точно не следует опасаться? – спросил я с сомнением.
– Рисс, да еще и с бароном за горами, и без того сильнее Улле. – Круглый аккуратно приподнялся на кровати и спустил вниз босые ноги. – Но свободный город для Вайма выгодней, чем присоединенный, ломать он ничего не хочет. Он даже новые привилегии всем Свободным городам обещать намерен. Помоги встать, – протянул он мне здоровую руку. – И из дому выведи, а то я с ума скоро сойду, на эти стены глядя.
Я аккуратно подхватил его под локоть. Опирался он на меня пока совсем тяжело, слаб еще был, но ноги переставлял. Вышли с ним на веранду, там я его в плетеное кресло усадил, а сам пристроился на поручнях напротив.
– Хорошо здесь как, – вздохнул Арио, вытащив платок и стерев испарину со лба. – Ладно, на чем я остановился?
– На привилегиях обещанных, – напомнил я.
– Точно. Арвин, не в службу… ты мне водички колодезной не дашь, холодной? Что-то захотелось так, что спасу нет. А потом уже о привилегиях, ладно?
Я засмеялся, вынес из дому большущую кружку, у колодца наполнил ее из ведра и подал Круглому. Тот залпом выпил половину, сморщился:
– Аж в затылке заломило, такая холодная. Ладно, теперь о чем говорили, – отставил он кружку на маленький круглый столик. – Пусть с Валашем в Свободных городах торгуют многие, но куда больше торговцев церковные пошлины проклинают. Кроме того, вся торговля со степняками идет через валашцев, напрямую они торговать с ними никому не дают, а доход от Степи огромный.
– И если Валаш взнуздать, то города рассчитывают на то…
– Что смогут торговать сами, – закончил за меня Круглый. – И Вайм им это обещает. А если ты на карту посмотришь, то получается, что самый западный из Свободных городов, Рюгель, в котором мы с тобой и познакомились, находится уже под западными окраинами Валашского княжества. Так?
– Верно, так и выходит.
– Тогда скажи, Арвин, что будет, если тот же Рюгель, а заодно и Римм решат вступить в союз с Риссом, а заодно пропустят войска барона через свою землю? И усилят их своими полками?
Тут семи пядей во лбу быть не нужно для того, чтобы все правильно понять. Свободные города даже там, где граничат с Валашем, прикрыты горами и горными укреплениями, опасались они всегда такого соседства, вот и приготовились. Но охватывают они Валаш по всей южной границе, и если по их землям пройдет армия Дикого Барона, то она сможет ударить в самое незащищенное место Валашского княжества. Раньше бы с этого направления еще и вольные могли бы прикрыть, да нет вольных больше. И останется несколько малых гарнизонов, укомплектованных солдатами последнего возраста службы, инвалидами, считай.
А Дикий Барон не зря спешно новые полки набрал в Свирре, ими он укрепления пограничные занял, там и слабая армия кого хочешь удержит. Да и не до прорыва в Свирре уже Орбелю Второму, ни дна ему, ни покрышки.
– Ниже пояса получится ударить, – сказал я вслух.
– Именно так, – кивнул Арио. – Именно так. Армия Орбеля сейчас и так пытается отойти от границы со Свирре и выстроить заслон против армии Вайма, а тут еще одно направление прикрывать придется. Разорвется.
– А мы что?
– Ты с отрядом дальше. Воевать. – Круглый усмехнулся кривовато. – Теперь главное – война, мы почти все подлости, какие придумать могли, уже сделали, остались только военные хитрости.
– Благословение над нами, – осенил я себя знаком. – Трудно мне так, как сейчас, я к войне привык.
– Я знаю, – кивнул Арио. – Но в этом деле ты тоже хорош, так что извини – будешь и так воевать, и эдак. Видишь, чего мы добились подлостями своими? От Орбеля союзники отпадают, а ведь Свободные города еще и его армию оружием снабжают. Много бы ты так в поле навоевал?
– А здесь что дальше будет?
– А что раньше было, то и дальше будет. Босяцкую Долину, к слову, новый совет почистить собирается, много проблем от нее.
– И наш союзник оттуда…
– Может, и уцелеет. Если сбежать успеет. Единственные люди, чьи интересы принимать во внимание никогда не стоит, – преступники. Я ведь из купцов, разбойников не люблю и… ну ты понял.

С Диким Бароном

1

Это стало уже привычным: мы делаем что-то такое, от чего жизнь в очередном месте переворачивается с ног на голову, а потом словно затаиваемся в норе, как укусивший скорпион. Так было в Ирбе, так было в Альмаре, так же вышло и здесь, в Улле. В городе шли погромы, потом их подавляли, произошел переворот, затем в пределы улльских владений вошли колонны войск Дикого Барона, а местные полки подключились к прочесыванию трущоб, откуда множество людей было отправлено на каторгу, а кто-то даже и на виселицу, и все это время мы сидели на винодельне, никуда не выбираясь и узнавая новости лишь от гонцов.
Затем Хорг Сухорукий привел сотню, увеличившуюся уже до двух сотен на самом деле, и Арио отправил нас в строй.
– Увидимся в Рюгеле, я туда морем доберусь, – сказал он мне. – Или не увидимся, там уже видно будет. Злой и Тесак со мной. Но ты пока готовься к войне. Пока. А дальше как сложится.
– Я понял.
Круглому помогли взобраться в коляску, рядом уселись два его помощника, и на этом мы и расстались. Ну а на следующее утро я встретил коноводов из моего взвода, пригнавших уже наших собственных лошадей. В строй, обратно в строй, чтобы снова ощутить себя бойцом, а не головорезом из подворотни.
Нас встретили радостно, обнимая и хлопая по плечам. Бролт, остававшийся за меня, сказал:
– Ну, я уж было взводным себя ощутил, думал, что ты на нас плюнул – так нет.
Сказал он это вечером за кружкой разбавленного вина, когда весь взвод собрался в лагере возле большого костра.
– Да плюнул бы, но вы без меня и ложки до рта не донесете, – откликнулся я.
– А что, взводный, правду говорят, что мы на Рюгель пойдем? – спросил боец из новых, Фриге, пришедший к нам с последним пополнением, которое без меня было зачислено, и служивший в звене гранатометчиков. – Войной?
– Войны не ожидается вроде бы, но ждать лучше всегда худшего. Да и вообще еще вся война впереди, разве что не с Рюгелем.
Очутившись среди своих, я даже лучше себя почувствовал. Коня, Кузнеца, обиходили хорошо, и встретил он меня радостным ржанием. Принял зеленое яблоко, ткнулся мордой в плечо.
Лагерь с палатками, такая понятная и простая воинская жизнь, хорошо к ней вернуться. И что впереди – тоже понятно. Война. Всего в достатке, боекомплект пополнен, каждый ствол вычищен как флейта и каждый кинжал наточен до бритвенной остроты. Мы готовы.
Войска двинулись на запад уже на следующее утро, барон Верген не собирался терять времени. Скорость сейчас была его главным союзником, чем медленней будет марш, тем выше вероятность того, что валашцы успеют оттянуть какие-то силы к границе с Рюгелем. И сотня Хорга, естественно, пошла во главе всего войска, перед нами шли лишь несколько взводов улльских драгун, задачей которых было обеспечить беспрепятственное прохождение армии по дружественной теперь территории.
Верген вел армию мимо городов, не давая даже останавливаться в населенных пунктах. На всякий случай, во избежание конфликтов. Его армия здесь была не захватчиком и даже не освободителем, а лишь прохожим, нас пропускали через свою землю, и меньше всего нужны были проблемы.
Вместе с тем было видно, что нас ждали, «Усадьба» поработала хорошо – на дорогах до сих пор стояли пикеты, не пропускавшие никого в сторону валашских границ. Суда были задержаны в гаванях, почта не работала, почтовые станции опечатаны. Никто не должен был донести туда весть о том, что Дикий Барон выступил в поход. А силы его были сейчас велики как никогда раньше, шесть полков шли с ним, четыре пехотных и два кавалерийских, и еще при многих пушках, недостатка в которых не испытывали арсеналы что Улле, что Римма.
Грохотали копыта коней и колеса пушек по каменистым пыльным дорогам, мерила их шагами пехота. Покачивались за плечами стволы винтовок, над ротными колоннами висели облака пыли, которые, оседая, уравнивали все цвета между собой – сливались лица, мундиры, ранцы, ремни – все.
День марша, ночлег в наскоро разбитом биваке, снова марш. Кони держались, ну а люди тем более, человек куда выносливей лошади. Настроение во взводе было возбужденное, все уже ждали боя и желали его. Для этого самого боя мы здесь и собрались, все ведь сами пришли, встретив вербовщиков кто где.
Прошли через земли Римма, вступили в пределы владений Рюгеля. Хорг, в очередной раз собрав взводных, сказал:
– Отдыха почти не дадут. День, не больше. Обиходить лошадей, бойцам отдохнуть как можно лучше. Затем мы сюда, – достав узкий кинжал из ножен, Сухорукий показал точку на карте. – Вороний перевал, выход на Старый Сарежский тракт.
– А дальше?
– Дальше будем действовать в отрыве от основных сил, – ответил Хорг. – Снабжение, связь, штабы. Для чего наш отряд и предназначен.
– План-то хоть есть, или будем сами себе дело искать? – спросил у него я.
– План приблизительный, – сказал Хорг, ткнув острием кинжала в обозначение городка. – Сареж, столица провинции. Тут и власть, и штаб местного воинства, сколько бы его ни было. Поэтому задача главная одна – затруднить их действия насколько возможно. Перехватывать курьеров, нарушать сообщение с другими провинциями.
Кончик кинжала описал окружность, как бы замыкая городишко в кольцо.
– Если получится, то надо нанести максимальный урон. Что власти, что войскам. Вот и все, в сущности.
– А это гарнизоны, так? – спросил Дарий, показав на флажки, нарисованные на карте красным карандашом.
– Пограничная стража, – показал на один из них Хорг. – А тут и тут по отряду солдат последнего срока службы. И батарея бомбометная. Все, больше в этих краях войск быть не должно.
– Не должно или нет? – усмехнулся Арги, командир второго горского взвода.
– Не должно. Но гарантий я не дам.
На том содержательная часть совещания и закончилась, сбились дальше на детали – как маршем идти, как действовать порознь, кто у кого в подчинении и когда. Рутина, в общем, без которой службы не бывает. Потом на ночлег разошлись, а с утра всех поднял звук горна – пора. Быстро свернув бивак, отряд загрузил все, что берет с собой, во вьюки, а все остальное, вроде палаток и прочего тяжелого имущества, сдали в обоз полка «воронов». Дальше надо налегке идти, для нас теперь главное скорость с маневром.
Границу мы переходили не первыми, чтобы себя лишний раз не показывать и чтобы потерь неуместных не нести. Первыми прошли ее «вороны», вместе с которыми двигался сам Дикий Барон. Снесли пограничную заставу с таможней, взяв всех, кто там был, в плен, вышли на Новый Сарежский тракт, вдоль которого должно было развиваться наступление, и в этот момент наш отряд тихо-незаметно отделился от войска, свернув на старую дорогу, шедшую, в отличие от новой, не степью, а прижавшимися к ней предгорьями.
Места здесь были небедными, жители хорошо кормились и с земледелия, обильного в этих местах водой, и с контрабанды с богатым и свободным Рюгелем – тут ей, насколько я знаю, чуть не половина мужского населения занималась. Кстати, заодно богатыми здесь были и пограничники, и не от взяток, а потому, что со всякой изъятой контрабанды получали долю. Помню рассказы об этом, потому что, когда я заканчивал свой срок на валашской службе, к нам ходили вербовщики, предлагали вольным туда записываться.
При виде нашего отряда люди с деревенских улиц разбегались. В глазах у них даже прочитать можно было: «Вот война, а я добро спрятать не успел!» – но тревоги их были напрасны, нам не до грабежа. Отряд стремился обойти Сареж по кругу и выйти на дороги, что связывают его с Эбиденом, столицей. Так что сейчас заботились лишь о том, чтобы лошадей слишком не утомить.
Дорога тут вихлястая, пыльная и каменистая. Вокруг нее кусты, невысокие деревья да выгоревшая трава. И пахнет то пылью из-под копыт, то конским потом от впереди скачущих лошадей, то вдруг сквозь пыль запах каких-то цветов накатит, да такой сильный, что и не поймешь сразу, что же это такое. Отряд вытянулся в колонну по два, впереди, походной заставой, выслав дозор, скачет сейчас валашский взвод. Заросли регулярно прерываются виноградниками, оливковыми рощами да пастбищами, на которых пасутся некрупные здесь рыжие коровы. И работающие в поле просто смотрят на нас в недоумении, не в силах понять, кто же мы такие. Они и формы никакой, кроме валашской, в жизни не видели, а у нас даже формы самой нет, лишь жилеты да шемахи цветов Дикого Барона. Поди разбери, кто мы такие.
Однажды наткнулись на конный патруль пограничников, который так и не успел ускакать от горского дозора. Послышалась быстрая стрельба, потом мы увидели трупы. Три человека в серой форме с малиновыми воротниками и околышами кепи. Еще двоих взяли в плен, одного невредимого, а второй был ранен в бедро, причем сильно. Их притащили к Хоргу, который их быстро допросил. Пленные не запирались, а тот, который невредимым остался, так еще и тараторил без умолку, стараясь рассказать все, что знает или даже не знает.
С его слов вышло, что впереди, верстах в пятнадцати, нас ожидает временная застава взвода пограничной стражи – те сюда на ловлю рекрутов вышли, а больше никаких сил до самого Сарежа нет. Войны отсюда никто не ждал, она шла где-то на восточной окраине княжества, а тут было тихо, даже сонно. К тому же половину наличных военных сил из провинции перекинули на фронт, а вот у самого Сарежа был открыт призывной пункт, где собирали пойманных рекрутов, одевали их, вооружали и пытались по-быстрому сделать из них солдат. Воевать местные не хотели, собирать их приходилось силой.
– По коням!
Отряд помчался дальше, теперь скорость и есть наше главное преимущество. Опять, как и в Свирре, мы опережаем саму весть о начале войны, пока нас никто не ждет и к нападению никто не готов. Что может быть лучше для того, чтобы нанести первый удар?
Добрались быстро. Рекрутский лагерь был больше на тюрьму для пленных похож, из тех, что возводят в чистом поле после крупных сражений. Широкое поле, огороженное забором, по углам которого вышки, а на вышках часовые с винтовками. А вокруг забора конные патрули, следят, чтобы никто из тех, кто призван биться за княжествующую династию, выполнения своих обязанностей избежать не мог. Каждый должен был добраться до места, где идут бои, и там или голову сложить, или принести победу Орбелю Второму, верховному владетелю.
А для обороны место никак не приспособлено. Поэтому, когда наш отряд оказался у самых лагерных стен, выстрелить по нас смогли всего несколько раз, да и то ни в кого с перепугу не попали. Конные патрули, бросив посты, поскакали прочь, в сторону города, пока еще путь к отступлению открыт, изо всех сил подгоняя лошадей, пехота бросилась кто куда, а среди рекрутов, вооруженных пока лишь деревянными винтовками, началась паника. Отряд промчался через лагерь, стреляя в воздух и поджигая все, что могло гореть, попутно сгоняя наловленных крестьян в одно плотное стадо за воротами. Где к ним с речью и обратился Хорг.
– Война для вас закончена! Валите отсюда по домам, только не попадайтесь патрулям! Власть в этих краях переходит к владетельному князю Рисскому Вайму, о чем теперь вы, бараны, должны помнить ежеминутно! А помощь врагу человечества Орбелю будет расцениваться как предательство, за что прямой путь на виселицу! Все слышали? Ни у кого уши свиным дерьмом не залеплены? А если слышали, то по домам отсюда бегом марш!
Толпа, над которой почти ясно виделось облако страха и паники, слушала слова нашего командира без единого звука, и лишь когда вновь раздались выстрелы в воздух, а по спинам ближайших к всадникам хлестнули плети, рекруты с криками понеслись по дороге, но уже не к городу, а от него.
– Ну что, собрал Орбель рекрутов, а? – хохотал Барат, горяча коня и размахивая плетью над головой, хоть лупить ею уже было некого – спины отставших беглецов мелькали уже за деревьями. – Так и дальше воевать будем!
– Не сглазь! – осадил его я. – И место в строю займи, трепло.
Дальше Хорг разделил отряд на две части, как планом и предполагалось – от Сарежа на северо-восток шли две дороги, обе из которых требовалось перекрыть. Первый отряд Хорг возглавил сам, а вторым выпало командовать уже мне. Сотней, состоящей из трех взводов – взвода вольных, взвода валашских дезертиров Дария и взвода свиррских добровольцев Резаного. Их я и повел к Сарежу.

2

Мы оседлали дорогу через предгорья. Выбравшись на пусть и невысокий, но достаточно тесный перевал, который миновать никак было нельзя, мы разбили бивак в зарослях, выставили у самой дороги засады и заставы и в течение суток перехватывали каждого, кто пытался выбраться из столицы провинции в этом направлении. Улов был довольно большим – начиная просто с бегущих горожан, узнавших о вторжении от спасшихся охранников рекрутского лагеря, до казенных курьеров и воинских посыльных. Горожане, к радости тех, кто их задержал, были все больше зажиточными, да и еще самое ценное везли с собой, заметно обогатив своих поимщиков. Война идет, и законы сейчас военные, наемник воюет не столько даже за жалованье, сколько за добычу. Разве что взвод вольных сейчас в грабежах меньше рвения проявлял – не из-за этого мы тут.
Пленных допрашивали, сначала так, потом усадив перед костром, в котором калились зловещего вида железяки. Но опять же никто подолгу не запирался, до пыток не доходило. Ну да и хорошо, нам лишний грех на душу брать не след. И других уже хватает, с большим запасом.
Выждав сутки, как было предусмотрено планом, сотня пошла в сторону города – от границы к нему должны были подойти основные силы в составе рюгельского сводного полка и двух эскадронов иррегуляров Барона при достаточном количестве артиллерии. И на подходе к городу наткнулись на самый настоящий поток беженцев, идущий навстречу по дороге.
– Сотня! – заорал я, привстав на стременах. – Гони всех назад! В город! Свиррский взвод вперед!
На дороге началась паника. Телеги и повозки пытались заворачивать, цеплялись колесами и переворачивались, лошади путались в постромках, а взбешенные испуганные возницы пытались их расцепить, а потом бросали все и бежали назад, испуганные диким натиском нашей сотни. Кто-то из испуганной толпы выстрелил из револьвера, выбив одного свиррского бойца из седла, и в ту же секунду взвод открыл беглый огонь по толпе, которая окончательно впала в панику и понеслась сломя голову к городу. А на дороге осталось с десяток окровавленных трупов.
– Не задерживаться! – гнал я сотню вперед, а они гнали беженцев.
Женские крики, плач детей, пыль, запах страха, городские слабенькие укрепления впереди, жидкие выстрелы с них, даже непонятно в кого, кажется, просто в беженцев. Где-то рванула артиллерийская граната, подняв столб пыли, но это не из города, это по самому городу, кажется.
Сареж пал почти что без единого выстрела. Отряд потерял двоих – свиррца, убитого на дороге, и одного вольного, в которого выстрелили дробью из окна, из дома, который сейчас пылал костром. У основных сил даже убитых не было, а так, с дюжину раненых, пострадавших даже не от выстрелов, а по своей вине. И вскоре виселицы у ворот украсились трупами представителей валашской власти, а в городе шел грабеж, пусть и не такой, какой бывал в иных войнах – Вайм подчинял земли себе, собираясь здесь править, и разорять их был не намерен. Но до князя далеко, а солдат без добычи воевать не любит, так что командиры сдерживали своих бойцов умеренно или вовсе не сдерживали. Армия тут была не рисская, и заботы князя Вайма не сильно волновали наемников Барона. Поэтому и в дома к горожанам врывались, и девок тащили в темные углы, и наскоро собравшаяся делегация городских старейшин уже вымаливала у полковника Барра, командующего вошедшими в Сареж войсками, пощады и милости, а тот всего этого обещал – но ничего не делал.
В общем, в Сареж пришла война. Та самая война, которую мы приближали изо всех сил.
Отряд снова собрался вместе и на следующее утро в полном составе выдвинулся в сторону маленького городка Миреша, через который дорога шла на столицу. Нас усилили двухорудийным взводом конной артиллерии, сформированным наскоро, – эти две пушки были взяты из городского арсенала Сарежа. Пушки рюгельской работы, и рюгельцы же вошли в состав орудийной прислуги. И опять мы оказались острием копья, направленного в сердце Валашского княжества. Острием, отмычкой, вскрывающей замки, как хочешь, так и назови, сути это не меняет.
Дорога пошла вверх, Миреш сидел на перевале низкого, но скалистого Заячьего хребта, по которому шла граница между провинциями. И именно в Миреше был большой мост через реку Крученую, по которому и шли все обозы, пешеходы, войска, именно по нему приезжали в провинцию «клопы» и именно по нему ехали обратно, обремененные собранным богатством. По этому мосту приходила в провинцию власть из столицы, и этот мост надо было перекрыть. Власть теперь здесь другая, пусть и дотянулась неожиданным путем.
В Миреш отряд пришел вечером. Нас там уже ждали, но сил у защитников было мало, чуть больше взвода пехоты непризывного возраста, инвалидная команда. В бой они ввязались, но неактивно, постреляли, заставив, правда, спешиться, потому что конная атака на узких, мощенных камнем улицах городка вела бы только к потерям, а потом и отступили через мост. Попытались закрепиться на противоположной стороне, но не успели, мы пересекли реку буквально у них на плечах и выбили их из-за наскоро сооруженных баррикад, затрофеив, к радости своей, один новый бомбомет с целым возом припаса к нему. А взвод сбежал в лесок, оставив три трупа на дороге. Мы обошлись без потерь вообще, сказалась разница в подготовке между нами и гарнизонными служаками в глубоком тылу. Стреляли они откровенно плохо, а из бомбомета, похоже, выстрелить просто не сумели, в нем отсутствовал спусковой механизм, который нашелся в шкафу, в домике заставы у моста. То ли они не знали, где его искать, то ли даже не собирались этого делать.
После того как короткий бой закончился, городок погрузился в тишину. Люди прятались по домам, опасаясь выходить на улицу. В городе имелось два трактира, и оба, к радости Хорга, были закрыты. Дисциплина в отряде хоть куда, но командирам всегда спокойней, если надо службу нести и при этом рядом открытых кабаков не наблюдается.
Начали спешно перестраивать баррикады у моста. Потом Хорг послал людей по домам, и те начали выгонять на улицы мужчин, которых сразу запрягали в работу – разбирать мостовые и камень собирать в баррикады же. Нужны были капониры для легких горных пушек, нужно было укрепление для бомбомета, ну и для стрелков ячейки требовались.
Для обороны ландшафт подходил вполне – городок размещался тылом к невысоким горам, а вот со стороны вероятного подхода неприятеля тянулась широкая открытая равнина, только справа под склоном, в лощине, был небольшой лесок, куда и сбежали гарнизонные воины. Туда выдвинули секреты, выставили наблюдателей на окраине городишка, укрыв их в домах, а потом и сами дома начали соединять валами камней, замыкая окраину в единую линию обороны.
– Приказ у нас здесь стать и держать позицию опять же до подхода главных сил.
– И когда те подойдут? – поинтересовался у Хорга Дарий.
– А когда бы ни подошли. У них пока свои задачи.
Прискакавший гонец сообщил, что отряд полковника Барра втянулся в бой у так называемого Третьего форта – места, где размещались остатки валашских войск в провинции. Форт оказался неожиданно хорошо укрепленным, а гарнизон в нем достаточно многочисленным и упорным в обороне, так что лихого налета не получилось, вместо него начался тяжелый бой.
– Патрули выслать надо, – обратился Хорг уже ко мне. – Дай команду. Как минимум на пять верст отсюда. И ракетами снабди. Маетно мне что-то, слишком долго удача на нашей стороне.
– Думаешь, командир, что валашцы с той стороны подойдут? – спросил Арги.
– Я вообще не думаю, мне воевать надо, а не думать, – криво усмехнулся Сухорукий. – Но если есть дорога, то по ней может кто-то прийти. А если здесь она одна и мост один, то придет он именно сюда, больше некуда. Так что патрули накрути, Арвин, пусть бдят. Бдят, понял? – Он даже кулак сжал для выразительности.
Работы в городке шли до следующего полудня, местным охрана тоже расходиться не давала. И только после того как Хорг, обойдя линию обороны, счел ее достаточно готовой для того, чтобы дать людям привал, этот самый привал объявили.
Расквартировали всех в домах у местных и в сараях, лишь бы поближе к месту, куда бежать по тревоге. Я разместился в маленьком домике на окраине, в котором жила тихая, какая-то совершенно незаметная женщина непонятного возраста, с двумя такими же тихими и незаметными, похожими на мышек дочерями. При этом, несмотря на всю тихость свою, она от нас не пряталась, а даже напоила всех чаем на кухне, а потом и обед приготовила, из наших продуктов, правда, что Барат из обоза притащил.
– Что будет здесь, владетельный господин? – спросила она, поставив передо мной тарелку кукурузной каши, в которой плавился большой кусок копченого сыра.
– Да какой же я владетельный, – отмахнулся я, хоть и понял, что обращение такое принято здесь по местной забитости, тут так каждого чиновника и каждого стражника величать было принято. Кто власть – тот и «владетельный господин».
– У нас тут каждый владетельный, – мимолетно улыбнулась она, убедив меня в том, что я все правильно угадал.
– А ничего не будет, наверное. – Я помешал кашу ложкой, чтобы сыр таял быстрее. – Какая вам разница, где ваш князь живет, в Альмаре или Эбидене? У вас тут ведь ничего никогда не менялось и меняться не будет. Как жили раньше, так и дальше будете. Война – княжье дело, – повторил я вслух те мысли, что гнездились в голове все время, что мы шли по этой земле. – А у вас тут даже не грабили из-за того, что сразу к бою приготовились.
– А бой-то здесь будет?
– Не думаю. Просто боец так устроен, что если к бою не готовится, то обязательно сотворит что-нибудь, – попытался я свести разговор к шутке. – Так что мы уже по привычке таким делом заняты.
– Ты из вольных? – вдруг спросила она у меня неожиданно.
– Верно, – кивнул я. – А как поняла?
– По говору. Раньше здесь в пограничной страже были вольные, а после того, как княжий указ вышел о том, что полагать вас врагами, они все делись куда-то.
– А куда?
– Да кто же мне докладывает? – удивилась она вопросу. – Были, а потом не стало их здесь. Отправили куда-то, наверное.
– Отправили, – задумался я. – Оно понятно, куда… отправили.
Пленных у нас здесь нет из пограничной стражи, а то стоило бы допросить на сей счет. До этого они об этом и словом не обмолвились. Ну да ладно, вернемся к главным силам – и выясним.
– А новой властью тут кто будет? – спросила между тем женщина.
– Откуда я знаю, уважаемая? Кого пришлют, тот и будет. Или кого назначат. Передо мной в таких делах ведь тоже никто не отчитывается, не велик чин. А ты чем на жизнь зарабатывала?
– Виноградник у меня, издольщикам сдаю.
Я огляделся. Невелик виноградник, видать, больших доходов она с него точно не получает, если по дому судить и по тому, как одета.
– А муж твой где?
– Муж погиб давно, лет десять тому назад, – ответила она равнодушно. – Пьяным ехал на телеге, уснул – да и шеей под колесо. Схоронили, с тех пор вдовствую.
– А дочери что не замужем?
– А что же им замужем быть-то? – усмехнулась она грустно. – Не красавицы и не купеческие дочери. Так и останутся в девках, небось. Один к старшей сватался недавно, да выяснили, что жулик, он так в каждом городе сватался, а потом с деньгами сбегал. Тут у нас стражник городской из другой провинции был по делам каким-то, так случайно его на улице встретил и узнал.
– И что?
– Да дали плетей так, что с задницы клочья летели, и отправили на каторгу.
– Ну и то хорошо. Денег-то с вас не взял?
– Да я бы и не дала! – ответила она так возмущенно, что я немного не поверил. Видать, успел что-то выманить то ли у самой вдовы, то ли у дочки ее. – А ты семейный ли, владетельный господин?
– Да что ты владетелем меня величаешь все, – чуть разозлился я. – Нет у нас семейных больше. И вообще никаких нет, – разозлившись еще больше, оборвал я разговор. – Кончились вольные, и нечего об этом.
Она только ойкнула и из кухни вышла тихо.

Сон 

Ночь, безлунная, беззвездная, над степью холодный ветер. И с этим ветром откуда-то из темного пространства доносятся звуки мелодии, простенькой, незамысловатой, которую играют маленькие серебряные пластинки, бегущие по зубчатому валику музыкальной шкатулки.

Река звенит, река журчит.
Вода – что твой хрусталь.
Она кораблик слабый мчит
В неведомую даль…

Высокая трава почти полегла под ветром, обвивает сапоги, пытается задержать меня словно невидимыми руками, не пустить туда, где играет шкатулка. Не знаю, у кого из них она сейчас в руках, но знаю точно, что там, где играет эта музыка, – там они ждут меня. И там же, в темноте, тревожное ржание Шалуна, который чувствует приближение чего-то злого. Кто к ним пытается подойти?
Я бегу на звук мелодии, задыхаясь от встречного ветра, от пыли, которую он несет навстречу. Я ничего не вижу и чувствую лишь, насколько тьма, что вокруг меня, пропитана злом. Я должен до них добежать, защитить от того, что приближается к ним. Я знаю, что смогу. Почему-то я это знаю.
Но мелодия словно и не приближается, и все время доносится с разных сторон, заставляя меня метаться.

Нырнет в пещеру под горой —
Страшнее места нет,
Там толща тьмы над головой, —
И вынесет на свет.

– Да где же вы? – кричу я, и хоть в крике я срываю глотку, сам при этом почти не слышу себя. – Я здесь, я иду к вам!

3

Следующий день в захваченном городке прошел спокойно, мы продолжали оборудовать позиции, закрывая ходы сообщения и устраивая противошрапнельные козырьки над укрытиями. Было жарко, но вода в колодцах была холодной и сладкой, из горной реки, что рождалась в скалах из родников, и эту воду мы с наслаждением пили, умывались ею и мыли в ней руки, натертые черенками лопат и заступов.
Вроде и тихо, но ощущения были тревожные. Пыль от наших работ прозрачным облаком висела над землей, закрашивая собой выгоревшую зелень, железо звенело по камню, хрустела сухая земля под штыками лопат. Стучали молотки, визжали по дереву пилы.
Хорг, настороженный и внимательный, ходил вдоль линии обороны, что-то подсказывал, указывал на какие-то недостатки, где-то приказывал исправить. Я же и сам копал, и за другими следил. Оборона городка строилась на четырех опорных пунктах, соединенных между собой скрытыми ходами. Стрелковые позиции устраивались в подвалах и первых этажах каменных домов, к которым подсыпали дополнительные валы из земли и гравия – и снаряд не каждый возьмет такие. Из дома в дом шли траншеи, накрытые козырьками. На возвышенностях и чердаках были позиции для корректировщиков, устроенные так, чтобы пушки и бомбомет могли стрелять с закрытых позиций, не подставляясь под ответный огонь врага. А пристрелку по ориентирам еще вчера завершили.
Сектора обстрела были великолепны, противнику, если он будет, придется наступать в гору, по совершенно гладкому, хоть и пологому каменистому склону без единого укрытия. Правда, для пушек, если они у противника будут и будет сам противник, укрытия уже найдутся, открытое пространство тянется шагов на семьсот, не более. Но эти семьсот пройти будет трудно.
С флангов же вообще зайти серьезными силами трудно – река, текущая в ущелье, нас прикрывает хорошо. Разве что какие малые группы охотников смогут пробраться, так что там небольших заслонов хватит.
Патрули вернулись на следующее утро. Риф Белый, прискакавший во главе одного из них, сказал мне, на ходу спрыгивая с седла:
– Валашцы идут, много! Пехота и пушки.
– Конница?
Он покачал головой:
– Конницы не видел, только пешие. Но много, до полка, наверное. Сейчас верстах в семи должны быть, не больше.
– Пошли к Хоргу, – позвал я его с собой.
Хорг, выслушав известие, покачал головой, поглядел на карту, покусывая светлые усы, потом сказал сквозь зубы:
– Демоны адские, ведь не должно их здесь быть никак. А все как чуял, как толкал кто в спину. Ладно, мы готовы. По местам! Дарий, у тебя двое местных во взводе, так? – окликнул он командира взвода валашских дезертиров. – Из этих самых мест, в смысле?
– Так, мастер командир, – кивнул тот. – Есть таких двое.
– Вот их и пошли с донесением к полковнику. Сюда их пришлешь, через три минуты будет готово, – добавил Хорг, вынимая из сумки блокнот и карандаш.
Вдоль линии обороны плеснуло вспышкой беспорядочной на первый взгляд суеты, в которой на самом деле был железный порядок и ясный план, затем все стихло – позиции были заняты. Я услышал, как где-то сзади открылся и с сочным железным звуком закрылся орудийный замок, приняв в ствол гранату. И артиллеристы готовы, получается.
Голова колонны противника показалась часа через два. Точнее, сначала в поле показался конный патруль, идущий как передовой дозор, которому дали дойти почти что до городской черты, и лишь когда мы уже были готовы открыть по ним огонь, из зарослей в долине показалась, наконец, голова пехотной колонны. Судя по таким порядкам, сопротивления здесь никто не ждал, что странно – я был уверен, что разбежавшиеся защитники моста до своих главных сил добрались и все доложили. А получается, что не так. Или командир у противника глуп, так и ведет свой полк на нас в походных порядках.
Сигнал к открытию огня подал Хорг, свистком. И сразу же раздался дружный винтовочный залп, в единый момент ополовинивший конный патруль – их на прицеле держали уже давно. И одновременно с этим разом гавкнули две горные пушки, с шелестом послав снаряды в колонну валашцев. И после двух разрывов, легших прямо в середине колонны, пехота начала разбегаться, рассредотачиваясь. Но паники не было.
– Без команды не стрелять, – пронеслось по цепи.
Пусть у нас боекомплект и полный, и во вьюках запас патронов привезли, но какой смысл тратить их с такого расстояния? Надо ждать атаки.
Валашцы же между тем отступили в заросли и уже под их прикрытием, насколько удавалось разглядеть в подзорную трубу, разворачивались для атаки. В том, что она сейчас последует, не сомневался никто. Как я, например, не сомневался в задаче, стоящей перед ними, – противник должен был оседлать мост и заодно выйти во фланг и тыл отряду Барра, увязшего в осаде форта. И хорошо, если перед нами все силы противника, а не его головной отряд, хотя и их против наших двух сотен хватает за глаза.
Почти час прошел в относительной тишине, перемежаемой лишь редкими винтовочными выстрелами в нашу сторону. То ли от нервов валашцы постреливали, то ли пытались вызвать ответный огонь, чтобы выявить наши позиции, – не знаю. Но с нашей стороны ответного огня не было.
Развернув где-то в зарослях, за пологими буграми, с которых, наверное, и велась корректировка, не меньше двух батарей, валашцы начали артиллерийский обстрел. Снаряды с шелестом летели в город, с оглушительным треском разрываясь на каменных стенах крайних домов и во дворах, поднимая облака пыли и мусора, рикошетя по камням осколками. Потерь мы не несли, не зря больше суток готовили позиции, но среди населения городка началась паника. Кто-то хватал самое ценное и бежал на сарежскую дорогу, а кто-то и ценного не брал, бежал в чем есть. Мне из моей «лисьей норы» было видно, как выскочила из дома старшая дочь хозяйки и тут же ее скрыло дымное облако – снаряд ударил в сухую каменистую землю у самого крыльца. Когда дым с пылью развеялись, на земле осталась окровавленная груда тряпья. Даже и не скажешь, что это было раньше человеком, той самой некрасивой, похожей на мышь женщиной, которую никто не брал замуж.
Еще один снаряд угодил в курятник, разметав его на доски и разбросав их по двору. Мать убитой, с растрепанными волосами, с искаженным в неслышном из-за грохота крике лицом, сбежала с крыльца, бросилась к останкам дочери и остановилась в каком-то недоумении, потому что даже обнять ей было уже нечего, снаряд растерзал тело убитой и изорвал его в клочья. Затем женщина просто упала на колени и закричала протяжно, на одной ноте, закрыв лицо руками.
По соседнему двору металась обезумевшая от страха дворовая собачонка, захлебываясь в истеричном лае, потом она выбежала за калитку и понеслась по дороге как раз в ту сторону, с которой и шел обстрел. Совсем рядом со мной треснул винтовочный выстрел, и собачонку словно подкинуло. Она покатилась по земле и затихла.
Обернувшись, я увидел улыбающегося Барата, заталкивающего один патрон в открытое окно затвора своего карабина.
– Зачем? – не понял я такого странного живодерства.
– Пыталась перебежать к противнику, – ухмыльнулся он, сверкнув белыми зубами.
Злость вспыхнула взрывом, даже не знаю, как сдержался, чтобы его не ударить. Потом, когда чуть отпустило, рявкнул:
– Команда «не стрелять» для кого была, а? Еще раз пальнешь так – на луну у меня взвоешь, понял? Сопляк бестолковый.
Барат, кажется, хотел еще и ответить что-то, но не успел – прямо перед укрытием рванул очередной снаряд, и мы оба пригнулись инстинктивно, хоть уже и поздно было, осколки давно пролетели. Но разговор прервался.
Несколько раз ответили две наши горные пушки, явно целясь по вершинам бугров, на которых, наверное, предполагали позиции корректировщиков противника. Но что из этого получилось – не знаю, мы увидели лишь облака дыма и пыли, поднявшиеся вдалеке, а огонь по нас как велся, так и продолжал вестись.
Снова оглянувшись во двор, я увидел, как младшая дочь нашей хозяйки выбежала во двор и потащила мать в дом. Та не сопротивлялась, но явно даже не видела, куда идет.
– К бою! – пронеслась по цепи команда.
Валашцы пошли в атаку.
– Без команды не стрелять!
Если бы у них была конница, то достигнуть наших позиций они смогли бы быстро, если, конечно, командир решительный, а вот у пехоты так не получится. Шли они цепью, вполне грамотно – ведя огонь на ходу, причем для выстрела пехотинцы часто вставали на колено, а это означает, что палили не в белый свет как в копеечку, а еще и целились. Но пользы от такой стрельбы было немного, мы даже не в окопе находились, а за каменными брустверами, и прижать нас огнем было почти невозможно. Артиллерия противника перешла на стрельбу шрапнелью, явно стремясь не дать нам маневрировать, но и из этого большой пользы не было – все сидели на позициях давным-давно, да и ходы сообщения укрыты. Поэтому, когда первая цепь валашцев достигла намеченного Хоргом ориентира, мы открыли частый и точный огонь.
До противника было шагов четыреста, с такой дистанции у нас почти никто не промахивается из винтовки. Стрелял каждый по готовности, но готовы все были давно, я тоже держал намеченного целью десятника в прицеле уже шагов сто. Поэтому первые выстрелы прозвучали как залп, и сразу же множество людей свалилось в цепи, ошеломив и напугав противника. После следующих выстрелов валашцы начали залегать, не забывая, правда, отстреливаться, а их начальные явно потеряли управление, причем мы стреляли по каждому, кто заметно пытался там командовать.
Полк, похоже, был хоть и обученным, но не обстрелянным. Под огнем они растерялись, но вбитые за время учебы привычки были заметны. Они поначалу даже грамотно отходили, прикрывая друг друга огнем, пытались укрываться в складках местности, но и это тоже сработало против них – расчет бомбомета еще вчера пристрелял все такие укрытия, и едва валашцы начали сбиваться в них, туда с натужным отвратным воем, оставляя за собой прозрачные серые дымные следы, полетели осколочные бомбы. Расчет бомбомета, как и все у нас, был умелым и опытным, их орудие палило с частотой револьвера в руках опытного стрелка, а промахов почти что не было.
Первая атака была отбита почти без потерь с нашей стороны. Бойцы радовались, свистели вслед убегающему противнику, кто-то хохотал – обычная реакция на легкую и быструю победу. Но вот только расслабляться не стоит – неудачная атака всегда легко превращается у толкового командира в удачную разведку боем. И могу поставить все, что у меня есть, против арбузной корки, их начальствующие уже выявили наши огневые.
Подумал так – и как в воду глядел, тут же возобновился артиллерийский обстрел. И на этот раз куда более меткий и целенаправленный. Снаряды били почти что точно по нашим позициям, поднимая столбы сухой глины и мелких камней, разлетаясь на камнях визжащими в рикошетах осколками. И опять судьба была на нашей стороне – город строился из подручного материала, а самый доступный материал в горах – это камень. Стены домов выкладывались из него, причем во много слоев, для того, чтобы в жару внутри домов хранилась прохлада, а в зимние холодные месяцы – тепло. И полевым пушкам было не под силу их разнести, тут уже требовалась артиллерия тяжелая или даже осадная, но такой у валашцев здесь не было.
Однако под прикрытием огня пушек валашцы опять пошли в атаку, продвинувшись на этот раз дальше. Мы их отбили, но потерь противник понес меньше. И возникло такое впечатление, что атакуют они лишь частью сил – хотят заставить нас обороняться беспрерывно, без отдыха и пополнения боекомплекта. А ведь скоро вечер, а там сумерки и ночь. И если валашцы обучены достаточно хорошо, то ночью вполне смогут дойти до наших позиций – стрелять их как в тире мы уже не сможем, ракет для освещения поля боя у нас мало, так что…
Как я и ожидал, вскоре после того, как мы отбили третью атаку, всех взводных и командира нашей сборной батареи собрал Хорг, разместившийся в на удивление большом подвале совсем небольшого дома. Даже странно, кто же так строился и зачем?
Всем налили холодной воды, выставили большое блюдо с нарезанным хлебом и рядом еще одно – с копченым мясом. Люди, оголодавшие за день, сразу потянулись к еде.
– Ну что будем делать, мастера взводные? – спросил командир. – Ночь скоро, от полковника вестей нет, подкрепления не спешат.
– Разрешите? – заговорил я первым. – Ночью не выстоим, если будем действовать как сейчас. Если противник подойдет на дистанцию штыковой атаки – мы закончимся здесь. А он подойдет, тут сомнений нет.
– Конкретные предложения есть? – обернулся ко мне Сухорукий, чуть прищурившись.
– Нужна вылазка, контратака. Надо расстроить их порядки и управление, если получится, то хорошо бы и артиллерию выбить.
– Понятно, что хорошо. А как все это сделать предлагаешь?
– Без особых хитростей, просто конной атакой. – Я подошел к висящей на стене схеме обороны. – Рвануть с места в галоп, проскочить открытое поле. Уверен, что их пушкари его даже не пристреливали, они только по нашей обороне действуют.
– А дальше? – потеребив усы, спросил Хорг.
– Дальше, если честно, как получится, – покачал я головой. – Но одно преимущество все же есть – у них кавалерии нет совсем, только ротные, насколько я понял, конные, и разведка была. Так что своих с чужими не перепутаем. А спешиваться не будем. Палим из револьверов во всех, кого видим, а если успеем, то и шашками рубим.
– То есть замысел такой: убиваем сколько успеем и сразу отходим назад?
– Ничего умнее придумать не могу.
Остальные командиры молчали, но я видел, что затея им кажется разумной. Они явно мой план обдумывали, а не просто так молчали, ожидая, когда мой доклад закончится.
– А умнее ничего и не придумаем, – заговорил Дарий. – А так, глядишь, паники добавим и до утра время выиграем. И следующий день сможем отбиваться. Сутки жизни, разве плохо?
– Нет, не плохо, – медленно, глядя на схему, ответил Хорг. – Хорошо даже. Ладно, так действовать и будем. Один взвод и артиллерия остаются здесь, остальные участвуют в вылазке. Веду я. Так, теперь определяем задачи взводам. – Он встал на ноги и шагнул к карте сам.

4

До темноты отбили еще одну атаку, а затем все затихло, даже артиллерийский обстрел угас. Думаю, что противник хотел дать нам расслабиться, подумать, что наступление отложено до утра, и ночной атакой застать нас врасплох. Не уверен, что угадал, но на месте вражеского командира я бы именно так и думал. Поднял бы пехоту тихо, сначала ползком, а затем броском преодолел бы открытое пространство, ну а потом уже в штыки. И какими бы мы ни были опытными, при таком численном преимуществе валашцев нам не выстоять. Сомнут.
Когда стало совсем уже темно, коноводы из тылов подвели лошадей и отряд построился в колонну повзводно. Тянуть время было нельзя, валашцы сами могли перейти в атаку в любой момент. Поэтому двинулись сразу, без всяких хитростей, пока еще сдерживая лошадей, чтобы подскакать к противнику на свежих. Затопали копыта по дороге, у кого-то звякнул металл, и застоявшийся Кузнец пронес меня через ворота городской заставы во главе взвода.
Темно в поле, от молодой луны света мало. Над головой россыпь звезд, но мерцание их слабо, только сами себе они и светят. В поле ветерком потянуло, смешанным с запахом цветов и трав полевых, так запахло, что сразу степь вспомнилась. И настоящая степь, и та, что по ночам мне снится, у реки, та, по которой я бежал, силясь найти семью, и не мог.
Полторы сотни всадников, на ходу развернувшихся из колонны в лавы, столкнулись с валашцами, готовившимися к атаке, уже у самых деревьев. Те нас увидеть так близко не ожидали, мы же были готовы ко всему. Раздался свист и крики, грохнули россыпью револьверные выстрелы, закричали раненые. В тусклом лунном свете я увидел испуганное лицо валашского солдата, поднятую в защитном жесте винтовку, которую он держал так, словно хотел прикрыться от сабельного удара, и я просто выстрелил в него из длинного рейтарского револьвера, который я сегодня зарядил патронами с картечью, по пять свинцовых шариков в каждом – не будет сегодня в бою больших дистанций.
А дальше все смешалось в кучу. Стреляли слева и справа, ржали кони, время от времени гулко грохали сквозь трескотню револьверов винтовочные выстрелы – валашцы пытались отбиваться. Кузнец вынес меня на двух убегающих солдат, каждому их которых я выстрелил в спину, после чего закинул рейтарский то ли револьвер, то ли карабин с барабаном в седельную кобуру и схватился уже за свой длинный револьвер.
Первая паника у противника прошла, солдаты пятились к роще, отстреливаясь все гуще и гуще. Убило Болло, того, что ходил со мной в Улле, затем выбило из седла новичка Фитте. Нога его осталась в стремени, и испуганная лошадь потащила тело куда-то в сторону, в поле. Меня почти достал штыком какой-то неожиданно наскочивший сбоку пехотинец, но повезло – мой почти неприцельный выстрел из-под руки свалил его наповал, пуля ударила в лоб, прямо в кокарду форменного кепи.
Бой превращался в свалку, но Хорг доказал, что даже в таких условиях он умеет управлять отрядом. Он собрал отряд «на маяк» и повел его в обход рощи, рассчитывая выйти противнику в тылы, к артиллерии. Топотали копыта, храпели возбужденные боем кони, пальцы мои автоматически набивали барабаны револьверов, которых у меня с собой, если считать большой рейтарский, было целых четыре.
Отряд, снова двигаясь одним темным, дышащим в сотни глоток чудовищем, несся сквозь темноту. Проскакали по опушке оливковой рощи, свернули направо, обходя ее по кругу, снова поворот. А дальше вспышки, грохот, крики раненых и ржание лошадей.
– Картечью ударили! – заорал кто-то рядом, я даже не узнал голоса.
Валашские пушкари, успев сообразить, что на них напали, успели развернуть две пушки и ударить картечью, сразу выбив передние ряды отряда. Перезарядить орудия они уже не успели, лавина конницы накатила на них, послышалась частая стрельба, и когда мой взвод скакал мимо орудий, я увидел лишь мертвую прислугу. А вот до этого мы пронеслись мимо бьющихся на земле коней – почти весь первый взвод горцев полег здесь разом.
Я почти ничего не запомнил из того, что было дальше, хотя и взвод вел, и даже командовал. Противник пришел в себя, становилось все труднее, и отряд выжил лишь потому, что постоянно двигался, никак не получалось у валашцев нас прижать. Запомнил лишь тяжелый взрыв боеприпасов на артиллерийских позициях, мы до них все же добрались. Обратно на свои позиции скакали вдоль рощи, чтобы на ее темном фоне не дать в себя прицелиться. Нам вслед стреляли и попадали, ранены были пятеро из взвода, и еще двое погибли, так и оставшись в поле.
Хорг оказался ранен в бедро, но заметил это уже тогда, когда соскочил с лошади, передав ее коноводу. Шагнул, захромал, выругался и потребовал санитара. Заморенных боем коней погнали в тыл, а мы, измученные, злые, но возбужденные успешной атакой, бросились на позиции, готовясь отражать контратаку валашцев.
Но контратаки так и не было. Наступил рассвет, потом утро, но никто не атаковал.
Вылазка обошлась нам дорого. Из ста шестидесяти человек, пошедших в бой, назад вернулись сто пятнадцать. И из них двадцать были ранено.
– Стоило оно того, Арвин? – спросил Бролт, когда услышал про потери.
Мы сидели у маленького самовара, топившегося щепками, и ждали чая.
– Если бы не напали на них, то ночью бы они всех нас подчистую тут передавили бы, – сказал я, подкинув еще пару щепок в огонь.
– Уверен?
– Уверен, примерно как в том, что сейчас утро.
– Может, и так, – вздохнул Бролт. – Но много людей потеряли, много.
– Мы куда больше потеряли, – заговорил вдруг Ниган, лежавший неподалеку на куче пустых дерюжных мешков. – Мы всех потеряли, весь народ. Что с этих потерь ныне?
Бролт не ответил, и никто не ответил. Закипел самовар, потом Гор взялся разливать чай по кружкам.
– Вилан, что там? – спросил я у наблюдателя, сидевшего перед бойницей.
– Ничего, тихо пока.
– Вот и дальше бы так.
– Думаю, темноты дождутся и уже сами первыми попрут, – сказал Ниган, поднимаясь со своих мешков и тоже подставляя кружку. – Вторую вылазку нам уже не сделать. И сил мало, и ждать будут.
– Все равно сутки выиграли, – уже Бролт ответил за меня. – Глядишь, и подмога придет.
– Без подмоги нас сомнут. – Ниган кивнул, поблагодарив Гора за чай, уселся на пол, скрестив ноги по-кочевницки. – Их там во сколько раз больше, чем нас? Я бы на их месте выждал сегодняшний день, а ночью в атаку бы пошел. И ничего мы тогда не сделаем.
– У них проблема в другом, – заговорил я. – В том, что они понятия не имеют, когда к нам подкрепления подойдут. А то и основные силы. Если до того времени они городка не займут, то покатятся верст на пятьдесят назад, самое малое. Поэтому командир их будет гнать вперед все время, как только заново сгруппируются.
– Так и будет, – уверенно кивнул Бролт. – Чую, что скоро попрут.
Поперли действительно скоро, мы и чай допить не успели. Цепи валашцев вышли из-за деревьев и решительно двинулись в нашу сторону. И одновременно с этим заговорили пушки с обеих сторон: жиденько с нашей, и густо со стороны неприятеля. Правда, результат нашего огня был заметней – шрапнель вспухала серыми облачками над пехотными цепями, и видно было, как падают люди. А вот огонь валашцев пока все же больше пугал, старые стены домов и подвалов держали его хорошо. Один такой снаряд разорвался почти что за окном, загнав в наш подвал облако пыли и вони от сгоревшей взрывчатки, но стенка даже не треснула.
Когда цепь валашцев подошла к линии обороны шагов на триста, вражеская артиллерия дала залп дымовыми снарядами. Негромко захлопало в разных местах, рвались они совсем не впечатляюще, но густые облака белого дыма начали быстро затягивать обзор поля боя.
– Ветра дождались! – зло выкрикнул кто-то из моего взвода.
И верно, до сегодняшнего дня ветер дул больше от нас к противнику, начни дымовыми шашками стрелять – только им бы обзор и закрыло, нам не помеха, а сегодня дым потащило вдоль фронта, образуя самую настоящую завесу. Понятное дело, что прицельная стрельба и для валашцев стала невозможной, но так они ее и раньше вести не могли, в узкие бойницы с ходу попадать трудно. Зато теперь и у нас целиться не получалось, вместо идущих по гладкому месту пехотинцев, выстроившихся мишенями, была лишь одна серо-белая пелена.
Еще залп, еще один, причем точный, без перелетов. Снаряды ложатся где надо, ни шагом ближе, ни шагом дальше, пристрелялись вражеские пушкари. Пробегут под прикрытием завесы пехотинцы, а воевать уже смогут все видя, у нас здесь никакого дыма. Только будет их тогда человек по семь на каждого из нас. А может, и больше.
Сначала был крик, протяжное «А-а-а-а!», вырывавшееся из сотен глоток. Затем первые валашцы выбежали из дыма шагах в ста от нас, стреляя на бегу. Затрещали карабины, атакующие начали падать, но было уже поздно – расстояние слишком мало. Я успел свалить как минимум троих, но помогло это мало – разделившиеся на группы пехотинцы уже бежали между заборами и домами. Рядом совсем, на расстоянии перехода в штыковую атаку.
Прорвались, добрались до наших позиций, теперь только в драку. Внутри все сжалось, потом взорвалось смесью страха, ярости и возбуждения. Все, последний миг боя, последняя черта.
– В револьверы! – заорал я, закидывая карабин за спину и хватаясь за длинный рейтарский, заряженный картечью. – За мной, в атаку, вперед! Под пули не подставляться! – И рванул из подвала в ход сообщения.
За мной бросились все остальные, на бегу меняя оружие, ругаясь, пыхтя, бряцая железом.
Боец с револьверами в ближнем бою сильней любого пехотинца, вооруженного штатно, то есть винтовкой со штыком. Быстро ты ее не перезарядишь, а для удара надо к врагу еще и совсем вплотную подойти. Все знают про такую беду, да никто ничего менять не хочет – вся пехота в любых княжествах только так и вооружена. У конницы всегда револьверы есть, а у пехотинцев нет.
Но что мы, вольные, что наемники, без револьверов никуда. Даже пехота. Потому что пуля из него куда быстрей штыка. И стрелять мы учимся всю жизнь, это не княжеская пехота, в которую деревенских рекрутов загнали и учат по уставам, так что в тесной свалке каждый из нас не одного пехотинца стоит.
Я едва в траншею выскочить успел для того, чтобы встретить первого валашца. Выстрелил ему в грудь, тяжеленный рейтарский револьвер подскочил в руке, выбросив облако серого дыма. Валашец упал сразу, как молнией битый. За спиной у меня кто-то еще успел пальнуть, убив еще одного солдата.
Атака с этой стороны захлебнулась сразу, едва группа валашцев напоролась на траншею. Сразу они ее не заметили и теперь даже стрелять не успевали, всех их вблизи уложили мои бойцы. А когда уцелевшие бросились назад, стремясь укрыться за каменным сараем, вслед полетели гранаты. Рвануло раз, другой, осыпало всех пылью и мусором, кто-то закричал дико. Взвод вытянулся по траншее, образуя новую линию обороны, все, кто успел пострелять, быстро заталкивали патроны в барабаны. Пустая гильза встает под шомпол, откинул дверцу, толкнул его – камора опустела, сразу новый патрон втолкнуть. Если не весь барабан пустой, то таким образом его постоянно подзаряжать можно. Вот и подзаряжаем каждую удобную минуту.
– Гранаты! – заорал кто-то. – С фланга обошли!
Присели, пригнулись. Рвануло спереди, сзади, а потом прямо в окопе, засыпав всех сухой глинистой землей.
– Вилана убило! – пронеслось по цепи.
Перескочив через чьи-то ноги, кинулся туда, откуда кричали, увидел то, что от Вилана осталось – граната рядом рванула, и, похоже, кидали ее с умом, выдержав немного с горящим фитилем. Он к ней сунулся, кажется, чтобы обратно из окопа выкинуть, а она взорвалась, превратив его в кусок кровавого мяса.
– Оттащите!
Высунулся из окопа, заметил голову солдата, показавшуюся из-за низкого каменного заборчика уже сзади, выстрелил в него. Даже не понял, попал или нет, голова исчезла. С тыла уже заходят. А я туда сразу две гранаты закинул, за забор, грохнуло, в ответ тоже две прилетели, но в окоп не попали, взорвались у бруствера, всех осыпав.
– Бролт, удерживай траншею! Ниган, со своими за мной!
Нельзя давать у нас в тылу шляться, нельзя. Много валашцев, где-то все же просочились через нашу неплотную линию, если там останутся – нам конец, возьмут в два огня, а то и в три, с фланга тоже они, пусть пока и немного. Забежали в подвал, оттуда в дверь, Ниган первым. Высунулся в дверь, трижды выстрелил из револьвера в кого-то, махнул рукой, выбежав на улицу, весь десяток за ним, со мной вместе. За заборчиком увидел два тела в серых мундирах, рядом тяжко раненный корчится. Кто-то стрельнул в него, добив. Замерли.
– Ниган, четверых в тот дом напротив, остальных дели пополам и к углам переулка, пусть подходы простреливают!
– Так мастер взводный! – кивнул он и рявкнул своим: – Март, со своими в дом! Риф, на тот угол, Мерви, туда!
Март сменил убитого Болло, сам теперь гранатометное отделение возглавил. И все верно, им с их оружием лучше в этом доме и сидеть, больше пользы будет. А я обратно бросился, к десятку Бролта.
Бой шел суматошно, ворвавшиеся в городок валашцы явно потеряли друг друга, и ими никто не командовал. Но становилось их все больше и больше, они снова начинали сбиваться в организованные группы. Такая группа налетела на нашу траншею. Потеряла шесть человек, отступила, но заняла позиции поблизости, явно ожидая подкрепления и частой стрельбой не давая даже высунуться из окопа. А потом к ним и подкрепление подошло, после чего они снова в атаку пошли. Сначала попытались обойти, но там их бойцы Нигана встретили, а затем просто полезли со всех сторон. Бой сразу превратился в свалку, где мы со своими револьверами обратили противника в бегство, нанеся ему большие потери, но и сами при этом остались всего вшестером, Бролт был ранен.
Затем атаковали наше тыловое прикрытие, выбив тот заслон, что был справа, ворвались в дом, где отбивался Март, и перебили там всех, немало потеряв и сами. Ниган в этот момент был со вторым заслоном, и благодаря ему мне удалось вывести из ловушки остатки первого десятка, нас сумели прикрыть. Мы перебрались через несколько заборов, пробежали через горящий сад, наглотавшись дыма, сгруппировались в пустом дворе, где возле будки лежала большая убитая собака, а хозяйский дом пылал костром, там хотя бы посчитались – десяток нас всего остался.
– Отходим к мосту, на вторую линию! – решил я.
Все, позиции по окраине городка мы уже не удержали, оставаться там – это дать себя окружить, после чего погибнуть без всякой пользы. Поэтому отбившиеся от основных сил и потерявшие связь отряды должны были отходить к предмостным укреплениям, которые мы тоже старательно усиливали все это время.
Пошли дворами, в одном месте вступив в перестрелку с валашцами, но сразу от них оторвавшись. Втягиваться в драку нельзя, нас на этом месте с любой стороны обойти можно, дурак будет валашский командир, если окружить таких не сможет. Поэтому постреляли, заставили укрыться да и побежали со всех ног. Возле моста наткнулись на Дария с шестью бойцами, те из-за каменного забора перестреливались с кем-то.
Подобрались ближе, подползли.
– Это все твои?
– Все, остальные там остались, – кивнул он.
Сам Дарий был грязен, оборван, голова и рука замотаны окровавленными бинтами. Да и всем остальным у него досталось, целых и нет почти.
– Что Хорг?
– Не видел! – покачал он головой.
– Давай к мосту, не тяни!
Подскочили, бросились прочь. Дария убило сразу же, едва он попытался покинуть позицию, пуля ударила ему в затылок. Но остальные добежали сначала до ряда домов, где и наткнулись на самого Хорга, заоравшего с ходу:
– В этих двух домах занять позиции!
Десяток вольных да шестеро валашских дезертиров, хоть и не полный взвод, а все же отряд. Вломились в дома, принадлежавшие явно гражданам зажиточным, комнаты большие, мебель дорогая. В подвале одного обнаружили испуганное семейство кухарки, во втором пусто было – похоже, что обитатели ушли с беженцами. Едва позиции заняли, как появились валашцы. Перестрелка снова перешла в винтовочную, дистанции увеличились – слева эти дома прикрывал обрыв к реке, перед ними была площадь, справа уже мост, там укрепления и даже пушка картечью на прямой наводке.
Наступило некое затишье, противнику надо было восстановить управление, он подтягивал силы и сосредотачивался для атаки. Прибежали четверо горцев от Хорга, притащили запас патронов из тех, что складировали в укреплениях. Заодно затребовали меня к нему. Захлопал у нас в тылу бомбомет, выцеливая какие-то одному расчету ведомые ориентиры, в ответ заработали целых два со стороны противника, но не в нас.
Стало совсем жарко, солнце в зените. Запах гари, город горит местами. Опять по улицам пробегают мирные, поодиночке, причем одни бегут в нашу сторону, а другие в сторону валашцев. И поди угадай, куда лучше.
Передышка. Перезарядка. А кому и перевязка, Бролту, например, уже совсем худо. Над ним присел Луги, который у нас за санитара, хорошо хоть он уцелел. С Хорговыми горцами добежал до моста, отыскал командира. Сухорукий обосновался в подвале здания городской управы, которое у самого моста стояло, как раз слева его прикрывая. Хорошо стояло, к слову, если бы не оно, то всю оборону можно было бы фланговым огнем накрывать, а так наоборот получается, не подступишься так просто. Не подступиться было бы, точнее, если бы нас чуть больше здесь оказалось.
– Командир, что слышно?
– Подкрепления идут, посыльный от полковника прорвался. – Хорг даже не смотрел в мою сторону, выглядывал в окно аккуратно. – Подойти через пару часов должны, не больше, но эти пару часов еще продержаться нужно, понимаешь? Мост не отдавать. Командовать отсюда тобой не смогу, ты уже сам думай. Если держаться не сможешь, то отойдешь вон в тот дом, напротив, – он показал на дом – близнец городской управы. – И там тебе последний рубеж, понял? Там и умри. Я уже коноводов сюда вызвал, с лошадьми всего двое осталось. Все в строю. Иди.
– Понял, командир, – осталось мне только и сказать.
Противник возобновил наступление минут через двадцать, но позиция была у нас удобная – не пускали дальше. Валашцы продвигались дворами, было много укрытий, которые работали им не только на пользу – командиры никак не могли поднять солдат в решительную атаку поначалу. А как поднимали, так те за очередные заборы прятались, втягиваясь в перестрелку. Затем все же пошли, под прикрытием нескольких десятков стрелков, взявших на прицел окна. Пули влетали в окна, сбивали штукатурку со стен, было пыльно и дымно, меня одолел кашель. Валашцы рванули бегом, потеряв несколько человек перед домами, но дальше их успех закончился – приняли их из окон почти в упор, забросали гранатами тех, кто успел прорваться во двор, даже в бегство обратили, но и своих потеряли четверых, валашца и троих вольных. И когда неприятель перешел в следующую атаку, неторопливую, но упорную, большими силами – пришлось отходить.
Отошли организованно, все патронные ящики унесли. Бролта перетащили в подвал к Хоргу, там лазарет вроде как разместился, тяжелых раненых складывали. После отхода опять передышка вышла, валашцы готовились к следующему броску. Мы разместились на обоих этажах, я приказал поделить боекомплект между всеми, все равно с этой позиции уходить уже не будем.
Одна из двух пушек с нашей стороны стреляла, а вот вторую разбило прямым попаданием, заодно перебив и прислугу. Валашцы в конце длинной улицы поставили две своих, которые попеременно палили по каменным баррикадам, но без особого успеха – снаряды рвались на камнях, траектория не позволяла закинуть их за укрытие. А вот два бомбомета постоянно ввязывались в перестрелку с одним нашим, все пытаясь нащупать друг друга.
За заборами в конце улицы время от времени мелькали серые мундиры, по окнам постреливали винтовки. Пули щелкали по камням, все стекла давно были выбиты.
– Ну что, давайте прощаться, – сказал я своим, когда валашцы снова скопились для атаки. – Если кто выживет, тот пусть и мстит за всех.
Обнимались, хлопали друг друга по плечам, потом расходились по своим местам. Командовать уже и не надо было, и так каждому все ясно. Вон враг, вон мост, вон река, за реку врагу нельзя, иначе все большой кровью обратно брать придется. Такой, с какой они сейчас все берут, а может, и большей.
Атаковали они уже почти без артиллерийской подготовки, негде было пушки развернуть. Силами в пару рот поперли прямо по улице, заодно продвигаясь группами поменьше по дворам параллельно. Прижать их огнем сначала удалось, артиллеристы выкатили пушку на прямую наводку и дали вдоль улицы несколько выстрелов картечными трубками. Валашцы залегли, начали втягиваться в перестрелку, но потом командиры их снова подняли, довели почти до наших позиций.
Лезли в окна, напарываясь на револьверные выстрелы, забрасывали гранаты внутрь, а мы их выкидывали обратно. Весь мир стал мозаикой из дыма, крика, крови, ругани, грохота выстрелов, взрывов, воплей умирающих. Противник дрогнул, Хорг повел нас на отступающих в атаку, стремясь нанести как можно больший урон. Стреляли в спины, у меня все револьверы опустели, зажгли несколько домов, откуда с воплями выбегали спрятавшиеся от боя жители, потом пошли обратно. У самого здания управы убило Хорга, бомбой, что рванула рядом, – возобновился обстрел. Наповал. Подхватили, затащили в подвал, уложили на кошму. Отряд возглавил я, отдав один-единственный приказ: «Удерживать позиции, пока живы».
Закончился боекомплект к бомбомету, на пушку осталось восемь гранат и с десяток зарядов картечи. Патроны еще были, с этим порядок. Бролт скончался от внутреннего кровотечения, Нигана ранило в плечо. Барат все время был рядом со мной, и на нем ни царапинки. Меня где-то зацепило пулей вскользь, вдоль спины, даже не пойму, как так попасть получилось, но даже заметил не сразу, Барат и подсказал. И контузило, похоже, в голове муть, и в глазах двоится.
Следующую атаку просто отбили, валашцы «перегорели», шли вперед все с большей неохотой, даже командирам их гнать не получалось. Улица и площадь перед мостом были завалены трупами, среди которых большинство было в серых мундирах. Пыль дорожная пропиталась кровью, над мертвецами уже мухи собирались.
Пересчитались перекличкой, оказалось, что осталось нас всего двадцать три человека. Из них раненых нетяжело – четырнадцать. Еще одной атаки уже не выдержать никак. Пушка осталась с двумя снарядами, расчет бомбомета встал с нами в оборону.
И потом подошло подкрепление – три эскадрона конных стрелков при батарее пушек и батарее бомбометов. Валашцы начали отступать.

5

Подкрепления подошли вовремя. Противника сбили с уже занятых позиций в долину, где и принудили отступать дальше, угрожая окружением. А остаткам нашей сотни… уже моей сотни, так можно сказать, поскольку от имени полковника Барра меня повысили до сотника, предложили убираться в тыл, то ли на переформирование, то ли просто ждать дальнейших указаний. Подчинялись мы даже Дикому Барону не напрямую, поэтому никто и не знал, что с нами делать. Разве что рюгельцы из орудийной прислуги вернулись к своим.
Лишних лошадей, которых теперь стало много, передали наступающим частям, за что нам отсыпали золота из казны Вергена. Ну и за оборону моста наградили опять же золотом. А что другое наемнику нужно? Золото и слава, причем слава тоже золото приносит.
Крутившийся при ставке барона человечек из «Усадьбы» предложил мне с остатками людей отправиться в Рюгель.
– Господин старший приказчик там, с ним и говори, – сказал он мне. – А так вас больше девать и некуда, взвода не наберется.
Это уж точно. Вспомню, какой колонной мы шли от Сарежа, а теперь оглянусь – и только головой качаю. Такими силами даже разбойников опасаться следует. А они здесь уже появились, как возле любой войны.
Из вольных уцелело четверо: Ниган, Барат, Мерви, ну и я. Все. Остальные так и полегли в бою с врагом. Настоящим врагом, тем, которого искали. С честью легли, никто не отступил, никто не струсил, каждый знал, за что бьется.
Остатки взводов смешались, слишком мало нас осталось для того, чтобы делиться на горцев, валашцев, свиррцев и вольных. Настроение у всех, как обычно у бойцов после страшного боя: вроде и горе, что товарищи погибли, и одновременно с этим радость маленькая, постыдная – сам-то уцелел, живой, и ждет тебя отдых, в то время как остальных в землю положили. Но этих хоть положили в могилу с почестями, не как тех вольных, что перебиты были валашцами.
Мерно ступают по дороге копыта коней, тянутся с обеих сторон холмы, оливковые рощи, виноградники, каменные дома деревень, даже развалины древнего города проехали. Тоже когда-то воевали здесь. И довоевались.
Останавливались на постой в деревнях, ночевали, затем дальше ехали. Только когда перебрались через рюгельскую границу, я и вправду поверил в то, что нам отдых выпадет, до этого как-то в голове не укладывалось. Ощутил это только в большой деревне на тракте, в которой ночевали мы на самом настоящем постоялом дворе, среди торговцев и обозников, с открытым трактиром, где подали пиво и горячее мясо. И хоть о войне здесь и болтали, но основной темой она в разговорах не была – все больше о ценах да урожаях народ трепался.
К вечеру следующего дня оказались в Рюгеле. Опять же на постоялом дворе разместились, неподалеку от рынка, потому что даже не знали, куда податься следует. Ну и вечером все разом на этот самый рынок и отправились, в «Любезного разбойника», где я обнаружил Злого с Тесаком, да еще и в компании Бейвера Хрипатого.
Я им не удивился, знал, что Арио должен быть в Рюгеле, ну а где он, там и эти. Ну и моему появлению никто не удивился, весть о гибели отряда и о том, что я с остатками сотни отправился сюда, дошла раньше нас. Поэтому поздоровались коротко, похлопали друг друга по плечам, а я присел за их стол. Остальные бойцы начали у дальней стены размещаться, где пустовал стол длинный, за который можно человек тридцать усадить.
– Ждали тебя, – сказал Злой, ставя передо мной пустой бокал и наливая вина. – Покой и свет нашим товарищам погибшим.
– Покой и свет, – повторил за ним я, а за мной уже все остальные.
Подняли бокалы, выпили, помолчали минутку, быстро произнося про себя слова короткой прощальной молитвы. Затем уже я спросил:
– Арио в городе?
– Арио на винодельне, той самой, помнишь? – спросил Бейвер. – С Пейро вместе, к слову.
– Что-то у нас это уже традиция, к вину поближе. – Я глянул на Злого.
Тот засмеялся коротко, затем сказал:
– Все верно, винодельни лучше всего, любит их Арио. Подвалы большие, всегда стоят уединенно, если груз, то глаза не мозолит, с них и на них все время что-то везут. Но я тебе и без него могу сказать, что тебя ждет.
– Да? – Я подозвал жестом подавальщика, попросил вина и ужин. – Просветишь?
– Ничего героического. – Он усмехнулся. – В Альмару поедешь со всеми своими, какие сейчас в строю. Надо будет… кого-то сопроводить. Кого – уже сам Арио скажет, если нужным сочтет. Мне не сказал, если тебе это важно.
– Больше некому кроме нас? – удивился я.
– В данном случае некому, так получается. Политика, сотник. – Злой надавил на последнее слово и отсалютовал бокалом. – Теперь за новое звание давай.
– Сотник… без сотни, – кивнул я.
– Новую наберут, это уж точно, Арио говорил, – сказал Тесак. – Ладно, давай и за повышение твое выпьем, что ли, вон тебе несут.
И точно, подбежал подавальщик, поставил кувшины с вином и водой, сказал, что еду скоро принесут, и умчался дальше, к большому столу, взяв монетки за вино. В том углу становилось уже шумно, явно большая пьянка надвигалась. А чему удивляться? Пусть война для нас сейчас короткая была, но хватили мы ее с избытком, вон сколько нас всего осталось из двух сотен человек. Считай, что один из десятка уцелел. Душа сейчас у каждого как ком земли ссохшейся, я этот ком у себя в груди ощущаю. И без вина и безумства пьяного его оттуда и не выбьешь, пожалуй. Потому что ни у кого из нас ничего другого в жизни нет, на чем могла бы душа отмякнуть. Нет семьи, нет детей, нет света, нет любви и добра. У кого-то и не было никогда, а у кого-то, как вот у меня сейчас, отобрали это все, вырвали с корнем, с кровью, с хряском, и осталась там пустота. А где пустота, там всякая мерзость рано или поздно заводится.
Дальше просто пили, Злой с Тесаком тоже за большой стол пересели, а Бейвер ушел скоро, сославшись на то, что встреча у него. Вроде он уже и не вербовщик, а все равно какие-то дела у него в Рюгеле, темные, понятное дело, светлых у нас не бывает, милость богов над нами, над душами нашими грешными, идущими тропами войны.
Давно не напивался я, с тех пор, наверное, как еще на валашской службе в первый раз в город пошел. Потом сдерживался, а семейному так и вовсе пьянствовать неприлично, ославят на всю степь… ославили бы. И потом, после… того, как все случилось, сдерживался, а тут как с цепи сорвался, понеслась душа в просторы. Вино не разбавлял, лил в себя как воду. Крик вокруг, хохот дурной, кто-то зингарских музыкантов к столу позвал, те струнами прямо над головой бренчат, зингарка поет, топает каблуками, шум, звон, угар.
Не знаю, кто их привел, может, даже кабатчик, почувствовавший большую добычу от ушедших в загул наемников, но потом кабак наполнился гулящими девками из портового района. Как-то сразу много их оказалось вокруг, тоже пьяные, дурные, кричат и на колени лезут. Напротив меня Барат с какой-то толстухой обнимается, что-то на ухо ей шепчет, та смеется, раззявив рот, раскрашенный смазанной помадой. И со мной какая-то чернявая рядом, все виснет на шее, а я ее даже не соображу в сторону толкнуть. А перед глазами у меня все та степь ночная, из сна. И я по этой степи иду, уже не понимая куда.
Оттолкнул девку, встал, бросил несколько монет на стол да и пошел в дверь. И Ниган за мной следом, он все это время в дальнем углу сидел, мрачный как смерть сама, злой да пьяный.
– Что, Арвин, неможется тебе там? – спросил он, когда мы на улице очутились.
– Неможется, десятник.
– А что так?
– Нет веселья, боль одна, – чуток подумав, ответил я ему. – Одному пить и то лучше.
Он кивнул, вытер губы тыльной стороной ладони, затем лицо потер, словно стараясь протрезветь.
– Может, и так. – Он сделал пару не слишком твердых шагов, оперся на стену. – Ты мне вот что скажи, взводный… нет, уже не взводный, а сотник… Скажи мне, сотник Арвин, для чего мы живы остались?
– Вот как спросил! – усмехнулся я. – Клятву на крови исполнить, которую давали.
– Ты давал, мне не довелось, – поправил он меня.
И верно. Нигана я позже встретил, не стоял он у того страшного рва у разбитого пушками форта, не лил кровь из разрезанной руки на могилы. Да только в этом ли суть? Я его и так насквозь вижу, он себя прятать и не пытается, съедает Нигана пожар изнутри, корчится все его нутро в огне.
– А есть разница, давал или нет? – спросил я его.
– Есть… малая, – кивнул он пьяно, так, что вперед покачнулся. – Ты и умереть теперь права не имеешь. А я – могу. Есть право, да. Надеялся, что с остальными лягу, в Миреше у того моста, да сберегли зачем-то Брат с Сестрой, не дали путь закончить, как воину подобает. Не исполнил я чего-то…
– Не исполнил, друг. – Я обнял его за плечи, повел аккуратно к воротам. – А что именно – оно к тебе само придет, я точно знаю.
– Откуда? – Он даже остановился, поглядев мне в глаза.
– А есть ли разница для тебя? – Я снова подтолкнул его. – Знаю – и все тут. Придет тот момент, и все тебе как божий день ясно станет, для чего ты жив остался. Мы ведь, Ниган, считай, все равно что мертвые, только еще шевелимся. Без корней, без земли, без семьи, без смысла – жив такой человек, а?
– Не жив, сотник, не жив. – Ниган зашагал по улице сам, я пошел рядом.
– Я много говорить не умею, да и пьяный сейчас, мысли путаются. – Я попытался сказать то, что на языке уже крутилось. – Но из сказок знал всегда, что если мертвый по земле ходит, то есть в этом одна великая нужда. Или месть ему исполнить надо, или что другое. Не смог он до конца умереть лишь потому, что судьбу не обманешь. Не даст она раньше времени сдохнуть.
Ниган вдруг остановился, обернулся ко мне, уставившись мне в глаза своими, пьяными, кровью налитыми. Опять покачнулся, спросил вдруг:
– Не даст? – и выдернув из кобуры револьвер, ткнул им себе под челюсть, потянул спуск.
Щелкнуло.
Словно весь мир в тишину погрузился.
Ниган аккуратно провернул барабан, выбросил на руку патрон.
Повернул, глянул – след накола на капсюле.
Осечка.
– Осечка, – сказал он, покачав головой в удивлении. – Прав ты, видать, сотник. Не мое пока время, надо дальше жить. Хоть так – но жить.

6

До Альмары шли спокойно, не утомляя ни бойцов, ни коней. Потом опять был путь вдоль Сильной, по правому берегу, на котором жизнь текла обычным чередом – война отсюда, как летняя гроза, сразу дальше ушла, на запад. Правда, теперь на новых территориях вовсю шла мобилизация, и новых подданных князя Вайма собирали в учебные роты, учили, муштровали да и гнали туда, где гремели бои.
Война шла вроде и успешно, но не настолько, насколько рассчитывало изначально командование рисской армии. Планы были совсем другие, и виделось в них все намного радужней. Да, противник был ошеломлен неожиданным нападением, откатился далеко, а вторжение силами Барона Вергена и Свободных городов вообще случилось как гром с ясного неба, но все же окончательной победы добиться так и не удалось. Командующий валашской армией генерал Радо Сарежский, владетель, к слову, того самого Сарежа, у которого воевали мы недавно, сумел избежать генерального сражения, маневрировал и затем остановил, опираясь на крепости и реки, наступления на обоих фронтах. Отбить вторжение не мог, но и дальше не пускал. И тоже свое воинство изо всех сил укреплял. Установилось нечто вроде шаткого равновесия, которое каждый хотел нарушить, мобилизовав свою армию быстрее. Но быстрее ни у кого не получалось, кажется. Война начинала затягиваться.
Об этом всем мне рассказал ротный пехотного полка «Могильных Воронов», поправлявшийся в Леймаре после ранения и выпивший немало вина в известном мне трактире «Пьяное откровение», после чего и полностью оправдал его название, данное, к слову, покойным толстяком Вайтом, погибшим как раз из-за отсутствия откровенности. Такая вот ирония судьбы.
Путь по новым рисским землям остался позади, мы добрались почти до места. На левый берег Сильной вел наплавной мост, упиравшийся в пологий берег чуть выше Лурре – того самого городка, в котором мы прятались перед «раскрытием заговора». По нему сейчас везли с левого берега на правый весь нужный для войны припас, и по нему же шли маршевые роты пополнений, призванные заменить тех, кого в клочья разнесло в бою снарядами, пробило пулями, проткнуло штыками. Топливо войны, дрова в огонь.
В Лурре мы нашли дом, адрес которого нам дал Арио, и без всякого удивления обнаружили там людей из «Усадьбы», командовал которыми тот самый Бирр, что был с нами в «Ночь ножей», как уже успела молва окрестить известные события в Альмаре. Он был все таким же блеклым, незаметным, но по поведению чувствовалось, что власти у него прибавилось. Изменился он как-то, даже говорить по-другому стал.
– У нас здесь разместиться можно, – сказал он. – И конюшня есть, и где бойцам спать. Дня три отдыхайте, затем дальше поедете.
– Далеко ли поедем?
– В Южную марку, слышал про такую?
Слышал. Злой как-то рассказал. Поэтому и удивился.
– А там что может быть? – Я еще раз перебрал в голове все, что слышал, потом сказал: – Говорили, что глухомань и тишина.
– Верно, – ухмыльнулся Бирр. – Поэтому и поедете. Считай, что отдых у вас. В тишине и покое.
И вправду ведь отдых получился. В казарме нас никто не держал, иди куда охота, хоть ешь, хоть спи, ни подъема, ни отбоя. А чего ждем – так никто объяснить и не удосужился, все тайны вокруг.
Я эти три дня по городку гулял, все больше в одиночку, ел по пять раз в день да у реки сидел, почти до темноты. Один раз увидел в городе Барата с двумя веселыми девками. Сам пьяный, их под мышками держит и так из кабака идет, да прямо в другой кабак. Для уцелевшего наемника нормально, наемник для такого и живет, пожалуй, но вот Барат немного удивил. Ну да ладно, у него свой путь. Я уже вижу.
Между тем нам выдали форму коронной почтовой стражи – серо-голубые мундиры с желтыми кантами и такими же шнурами. Удивились, но надели и ничего не сказали. С оружием мудрить не стали, хоть это облику почтового стражника не очень соответствует – те по три револьвера не возят и рейтарских у них нет.
Потом, на четвертое уже утро, во двор усадьбы закатил небольшой дорогой закрытый возок с окошками, задернутыми шторками, который охранял взвод солдат в форме гвардейского кавалерийского полка. Их командир отсалютовал вышедшему их встретить Бирру, передал пакет какой-то, а затем взвод, выстроившись в колонну по два, ускакал обратно. Бирр открыл дверцу возка, вежливо, с почтением, и оттуда вышел среднего роста человек, лет двадцати пяти или чуть больше с виду, с приятным лицом с небольшой бородкой, светлые волосы аккуратно назад зачесаны. Одет хоть и дорого, но скромно, в глаза богатство не лезет. Ехал он в возке один.
– Что-нибудь могу сделать для вас? – все так же с почтением спросил Бирр. – Желаете отдохнуть?
– Я бы дальше поехал, – ответил тот.
– Как скажете, владетельный господин, – поклонился Бирр. – У нас все готово.
У нас действительно было все готово, задачу Бирр поставил отряду, называть который сотней язык теперь не поворачивался, еще вчера, после чего уже ни один боец расположения не покидал.
– Будете сопровождать важную персону до замка Калле в Южной марке, – объяснял он мне. – Задание деликатное. Ваша задача на самом деле – следить за тем, чтобы охраняемый не сбежал. Или его не отбили. Но выглядеть это должно так, что вы охраняете его от злодеев и вообще сопровождаете для почета. Поняли?
– Примерно, – усмехнулся я. – А почему именно мы?
– Политика. Вы – совсем чужие, и при этом проверенные.
– А спросить о том, кого везем, разрешается? – уточнил я.
– Спросить разрешается, ответить – нет, – развел руками Бирр. – Он сам решит.
– А вероятность нападения?
– Низкая, – сразу ответил он. – Его доставили из Альмары в Лурре для того, чтобы яхтой отправить вверх по течению. И на яхту похожий на него человек сядет. И охрана с ним будет. А вы в форме почтовой стражи, он же едет в почтовой карете. Возницу своего посадите. Да и не станет его никто отбивать, как я думаю. Пока не станет.
– Я понял. А дальше?
– Останетесь в замке, пока вас не сменят. За пределы долины… там наш человек будет, он вам все покажет. И он же вас отпустит после того, как сменят. И вернетесь сюда… точнее – в «Усадьбу», уже в Альмару.
Сейчас же вещи приехавшего человека быстро перегружали в переделанную почтовую карету. Изначально в таких каретах все простенько, и сидят в них тесно, но эту под одного путешественника перестроили. Мягкие сиденья, сундуки для багажа, даже спать можно с комфортом. Сам он стоял неподалеку, глядя куда-то в сторону и покусывая сорванную травинку. Я обратил внимание, что хотя оружия на нем не было, с прочими его вещами в карету загрузили несколько ружейных чехлов из тисненой кожи. Почему-то вспомнилось, что в Южной марке, как говорил Злой, охота хорошая.
Оглядел отряд – вроде бы да, на почтовую стражу похожи. Эмблемы в виде винтовки, перекрещенной с почтовым рожком. И такой же герб на карете. Так со стороны глянешь и вправду решишь, что ценную почту везут. Деньги, например. На деньги, к слову, могут и разбойники напасть, но не думаю, что это случится, потому что денежных карет заранее ждут, разбойников наводят, а на самом деле никто никаких денег не грузил. Так что правильно все «Усадьба» придумала.
Пленник, или кто он был, скрылся в карете, задернул занавеску на окне. Отряд построился, перед каретой и за ней, да кавалькада и тронулась. За воротами я сразу парный дозор вперед выслал и тыловой выделил, тоже двоих. Осторожность лишней никогда не бывает. Проскакали по мощеным улицам купеческого Лурре, затем по одноэтажным его предместьям, после чего оказались на Речном тракте, так и идущем вдоль Сильной. И вскоре лошади несли нас между полей и садов, от хутора к хутору, и никто не обращал на нас особо никакого внимания.
Сам я скакал рядом с каретой, просто потому, что при сопровождении так принято, это я еще по валашской службе помнил. Если везешь кого-то важного, то у него всегда должна быть возможность позвать именно командира сопровождения, это вроде как по чину так полагается. Ну а мне и без разницы. Наш же сопровождаемый, а может, и пленник, был хоть и спокоен, даже безмятежен с виду, но молчалив, за весь путь и пары слов не сказал, наверное.
Ночевали не в гостиницах и не на почтовых станциях с постоялыми дворами, а в лесах, укромно. Сопровождаемый спал в карете, там как в хорошем номере было, ну а мы не привередливые, вокруг биваком становились, распрягши и расседлав лошадей. Сначала поля с лесами вперемешку тянулись, потом просто леса пошли, кедровник все больше, чистый и светлый, а потом он в предгорья пополз, показав, что мы въехали в пределы этой самой Южной марки.
Населено это место было слабо, тут ни земледелие невозможно, ни выпас скота, и даже виноград толком не растет. И в земле ничего ценного нет, разве что хрусталь местами добывают. Но вот места сами удивительной красотой поражали – зеленые горы, изумрудные долины, по которым текут холодные, прозрачные, как горный хрусталь, реки, так что рисские владетели любили в эти места на охоту ездить, потому как зверья здесь было столько, что чуть не спотыкались о него, а многие из владетелей здесь еще и летние дома имели, в которых спасались от равнинного зноя.
На подъезде к замку наш сопровождаемый со мной впервые заговорил. Увидел, как я карту рассматриваю, затем сказал, высунувшись в окно:
– Сотник, мы почти на месте. Дальше по дороге версты две, увидите придорожный алтарь, а там дорога направо – не ошибетесь.
– Спасибо, владетельный господин, – ответил я ему, вспомнив, как обращался Бирр, но тот лишь усмехнулся слегка и откинулся на мягкую спинку дивана, отмахнувшись.
И верно, до замка добрались всего за час, без происшествий и проблем, разве что запылились дорогой, мундиры уже и цвет свой вовсе потеряли. Дорога обогнула пологую гору, открылся вид на долину небольшую, и такой, что я даже охнул от удивления – как с картинки. Покрытые лесом склоны, речушка, которую аккуратно выложенной каменной плотинкой собрали в озерцо, а на берегу этого самого озера замок. Да и не замок это никакой, а скорее просто усадьба – большой старый дом, сложенный из тесаного камня, под красной черепичной крышей, стены сплошь плющом увиты.
– Нравится? – неожиданно спросил меня наш таинственный попутчик, снова выглянув в окно кареты.
– Нравится, владетельный господин. Красота такая, что тут всю жизнь, наверное, провести захочешь, – ответил я совершенно искренне, даже руку на сердце положил.
– Вот я и захотел, похоже, – как-то не слишком весело усмехнулся он. – Но здесь действительно красиво… Пару лет уже не был в этих местах.
– Хорошая охота? – поддержал я вроде бы завязывающуюся беседу.
– Великолепная. А форель можно прямо в этом ручье ловить. Ловите? – вдруг спросил он у меня.
– Не знаю, – даже не нашелся что ответить. – Ловил… раньше.
Как объяснить, что ловил я рыбу с сыном, который убит, в той самой реке, что мне снится, возле которой он меня ждет. Не будешь ведь объяснять, не объяснишь, и не надо все это знать кому-то.
– Раньше? – он внимательно посмотрел на меня, затем спросил: – Вы ведь из вольных, так?
– Верно, владетельный господин.
Он ничего не ответил, просто кивнул. Кавалькада же наша между тем съехала в долину. Головной дозор придержал коней, пропуская вперед меня к появившемуся в воротах человеку – невысокому, коренастому, опрятно и скромно одетому. Лицо круглое, как и вся голова, уши оттопырены, волосы стрижены коротко, надо лбом залысины. Маленькая бородка. Глаза умные и внимательные. Лет под пятьдесят ему. Так мне его Бирр и описал.
– Сотник Арвин? – спросил он меня.
– Верно, я сотником Арвином и буду. – Я спешился, протянул руку, которую он коротко и крепко пожал.
– Я Марг, отвечаю за безопасность нашего… хозяина. – Я заметил, как он затруднился с подбором слова. – Без происшествий доехали?
– Без всяких, тихо и спокойно.
– Пусть и дальше так будет. Карету проводите к подъезду, потом своих людей можете разместить… это там, за хозяйским домом, есть что-то вроде казармы для егерей и прочего люда, которые с ним сюда раньше приезжали. Впрочем, Огер вам покажет. – Он обернулся к крепкому молодому мужику, вооруженному большим револьвером, который вышел из ворот.

7

Примерно сутки хозяин усадьбы на улице не показывался, наверное, отдыхал с дороги. «Сотня» же разместилась даже с удобствами, в длинной одноэтажной казарме, в которой жили не все скопом, а в отдельных комнатках, на двоих каждая, совсем не тесных. И вправду на отдых отвели, получается. Служба тоже была не слишком тяжелая – выставил пост у дороги, выделил две пары бойцов в патрули, проверять земли вокруг замка. В общем, даже службой это не назовешь, отдых да и только. И выспаться, и наесться, и даже прогуляться можно. Неподалеку деревенька была с трактиром, и туда бойцы быстро дорогу нашли. Предупредил только, чтобы сильно удаль свою не показывали и языком не трепали, мы здесь все же на службе, и вроде как проблем не случалось.
Кроме нас в замке было всего два человека из «Усадьбы», Марг и Огер, ну и прислуга – повар, конюх, кучер, кухарка, что нам готовила, да пара служанок. Для такого хозяина даже скромно, как мне кажется. Марг по-прежнему молчал насчет того, кто у нас под охраной находится, но я уже и без него догадался – великого ума для такого вывода не требуется. И когда пленник-хозяин показался во дворе и подошел ко мне, как раз стоящему у пруда, я обратился к нему так, как и подобает:
– Ваше владетельное высочество, – и козырнул.
– Не надо столько официальности, сотник, – усмехнулся он. – И владетельность у моего высочества больно уж жалкая – охотничьи земли вокруг замка. Кстати, вы охотитесь?
– Приходилось.
– Ну так составьте мне компанию. – Он слегка коснулся моего плеча. – По условиям моего заключения я не могу покидать замок в одиночку, якобы из заботы о моей безопасности, а искать общества людей из… гм… «Усадьбы»… мне не хочется.
Коротко подумав, я кивнул. Да плевать, что там Марг на этот счет подумает, мне никто никаких специальных приказов не отдавал. Да даже если бы и был такой приказ – все равно. Поэтому я только спросил:
– На оленя хотите сходить?
– На оленя, их здесь много. По крайней мере, раньше было много, – добавил он.
– Мне надо переодеться, ваше владетельное высочество, да и карабин прихватить.
– Могу дать один из моих, – предложил он сразу.
– Свое всегда надежней.
– Это верно. Свое всегда лучше… в большинстве случаев, по крайней мере. А еду нам с кухни принесут, вы только мешок не забудьте, сотник.
– Какой охотник без мешка? Насмешка одна.
– И для ночевки все возьмите, – добавил он, – может быть, задержимся.
Я только усмехнулся – кто в лес пойдет без пледа и накидки? Разве дурак совсем или новичок. На этом и разошлись. Князь в дверях исчез, а я к казарме отправился, по пути столкнувшись с Маргом, который остановил меня жестом.
– На охоту с князем? – спросил он.
Никаких интонаций в его голосе не было, просто вопросом прозвучало, так что я так же просто и ответил:
– На охоту.
– Вдвоем?
– Вдвоем.
Марг прикусил нижнюю губу, задумавшись, потом сказал:
– Ты чуть внимательней, хорошо? По сторонам смотри.
– Именно по сторонам? – уточнил я.
– Именно, – кивнул он. – Князь не сбежит, он слово дал и держать будет, поэтому только случайностей боюсь. Мало тебя одного, еще бы кого-то взять…
– Не думаю, что князь захочет.
Марг только руками развел и пошел куда-то. А я через десять минут был уже у пруда, с карабином и мешком, как и требовалось. Старшим за себя Нигана оставил, он вроде бы в себя пришел в последние дни, был деловит и спокоен, такой, как и раньше. А то в последнее время много мыслей у меня на его счет было, и не все они добрые.
Прибежала запыхавшаяся молодая горничная, улыбчивая, с каштановыми кудряшками, белокожая и конопатая, как перепелиное яйцо, милая на удивление, поставила передо мной корзинку с несколькими свертками и двумя флягами, затараторила, одновременно пытаясь отдышаться:
– Их высочество распорядились, вам все приготовили. А уж разложите сами, я не знаю куда что.
– Все сделаю, милая, – кивнул я, принимая принесенное ею. – А корзинку куда?
– А тут и поставьте, я прибегу за ней.
И убежала, громко топоча каблуками. Я только хмыкнул и корзинку в сторонку отставил.
Князь появился минут через пять, одет по-походному, на плече, на ремне из тисненой кожи, карабин стволом вниз. Дорогой карабин, с инкрустацией и серебряными накладками на дереве. И хороший, должно быть, потому что плохие так не украшают, чтобы не позориться.
– Принесли еду? Давайте разбирать по мешкам, да и пойдем.
Пошли мы не по дороге через ворота, а по небольшой тропе, выйдя в калитку в каменной стене, окружавшей поместье. И почти сразу за забором она повела вверх, по поросшему негустым кедровником пологому склону.
– Как хребет перейдем, так и можно оленя искать, – сказал князь.
– Самим? Без егеря? – немного удивился я. – Вы здесь когда в последний раз были?
Так прямо пойдем и оленя найдем? Возможно, что спорить, но владетели так не охотятся, им результат с гарантией нужен, насколько я знаю.
– Без егеря, – улыбнулся Велим Младший. – Нет в замке егеря, да и оленей много, всегда найдешь. Кроме того, нет у меня особой потребности непременно этого оленя убить. Просто люблю здесь погулять. А больше мне и делать нечего. Разве что читать, здесь библиотека хорошая, еще дед собирать начал.
Разговор смолк, со всех сторон звуки леса навалились – птицы поют, листья шуршат, за деревьями реку слышно хорошо, звонкая она здесь. Велим Младший шел неторопливо, по сторонам глядел, причем просто так, природой любуясь, а не добычу высматривая. Тропа то вверх вела, то вниз, то склон огибала, то через ручей по камням переводила. Не больше часа так гуляли, а я и думать обо всех заботах забыл. Так вот все подействовало. И еще подумал, что если в ссылку, как моему напарнику, уходить, то надо именно в такое место. Тут тоска не навалится, не будет жрать заживо.
Добрели до маленького водопада, льющегося через маленькую же плотину – кто-то, когда тропу прокладывал, мостик построил, а заодно ручей запрудил. Там на привал сели, свесив ноги вниз, молча смотрели на воду, разбегающуюся пенными, быстро оседающими кругами. А когда дальше пошли, то наткнулись на небольшого оленя, над самым ручьем стоявшего. Ветер дул от него, а из-за плеска воды он нас не услышал, мы же молчали все время, слова единого не сказали.
Выстрелил Велим метко. Грохнуло, олень дернулся, свалился, коротко посучил копытами и затих. Когда мы ближе подошли, он уже мертв был.
– На ужин хватит, – сказал я, пощупав еще теплый бок зверя. – Повару понесем?
– Нет, на костре себе пожарим, – присел рядом князь. – Не против?
– А что мне против быть? – пожал я плечами. – Встанем лагерем да костер разожжем. Я так со всем удовольствием. Тем более что олень небольшой, я бы такого и один съел.
– Да ладно. – Велим хлопнул меня по плечу. – Таким весь ваш отряд накормить можно. Так, куда подвесим?
Оленя потрошить и свежевать – дело нехитрое. Шкуру скатали, потроха в ручей побросали, для рыбы, которой тут много. Потом мясо разделали, сложили в мешки и двинули с ним назад – остановиться как раз у водопада решили, больно уж место хорошее. Распалили костер, поджарили мясо прямо на палочках, заварили чаю. Долго сидели, уже и темнота спустилась, а сна как-то не было. Князь молчал, а я и сам говорун не великий. Тоже могу неделями рта не раскрывать, а уж если кто-то много рядом болтает, так мне и вовсе невмоготу становится.
Потом все же спать собрались. Ночь теплая была, дождя не предвиделось, так что и располагались по-простому, не мудря, просто к костру поближе. Хищников в этих краях нет давно, разве что на семейство кабанов наткнуться можно, но первые они на человека все равно не нападут. И врагов не ждем, не те края. В общем, просто легли на нарубленный кедровый лапник, укрывшись пледами, да и все.
– Покой здесь какой, – вдруг сказал князь, закинув руки за голову. – Даже думаешь иногда – зачем вообще было за этот самый трон держаться? С тех пор как умер отец, у меня не было ни единого свободного часа, пожалуй, а уж о том, чтобы приехать сюда, – и речи быть не могло.
– Если бы не княжеский титул ваш, то и этого места не было бы, – хмыкнул я. – Вот у меня охотничьего замка в горах не было. Да и позволить себе просто охотиться я не мог. Если бы свалил оленя, то мясо уже дома давно бы солил и коптил, времени не теряя.
– Верно, философия под звездами – удел праздных и богатых, – засмеялся князь негромко. – Когда не думаешь о том, что надо кормить себя… а еще и семью, может быть, то не просто легко, а еще и хочется размышлять о смысле жизни. И своем новом статусе.
– А какой он теперь, этот ваш новый статус? – решил я все же уточнить.
– А я даже не знаю. – Он развел руками, приподняв голову. – Наверное, это можно назвать ссылкой. По крайней мере, семьи тех людей, что… – он помрачнел заметно, – погибли из-за того, что сохранили мне верность, отправлены именно в ссылки. В родовые поместья и иные удаленные от столицы владения. С запретом появляться в ней. И у меня запрет. Хотя покидать это место мне не запрещено… если не учитывать тот факт, что я дал честное слово оставаться здесь до тех пор, пока мой брат не распорядится об ином… или пока он жив.
– Вам… не опасно здесь оставаться? – Я повернулся на бок, приподнявшись на локте. – Не хочу сказать ничего худого, но бывают несчастные случаи на охоте, обвалы в горах и многое другое.
– Нет, не опасаюсь. – Князь помолчал, задумавшись, затем сказал: – Мой брат – недобрый человек, беспощадный и жестокий. Но он честен по-своему. На нем много крови, но он никогда не опустится до лжи. Даже непрямой. Если он что-то хотел удержать в тайне, то просто молчал, но не лгал. Если угрожал, то именно это и имел в виду… слышал, что он послал Орбелю Второму приговор о его казни, с описанием метода. Если получится взять того в плен, то именно так все и закончится.
Я покачал головой, потом все же уточнил:
– Так я насчет вас именно…
– Вайм дал мне слово, что со мной ничего не случится. Ни при каких обстоятельствах. Даже если я подниму восстание против него. Нас всего двое в нашей кровной линии осталось, а это для него свято.
– И если вы вдруг… ну, выступите против, поднимете людей, то?..
– Людям будет плохо. А мне… опять ничего. Вернут сюда, наверное, приставят больше охраны. Но я ведь тоже дал слово.
– О чем?
– О том, что не буду выступать против. Сколько людей погибло только из-за того, что я просто сидел на троне, на котором хотел сидеть сам Вайм? Я не хочу повторения.
Понимая, что я уже спрашиваю лишнее, все же не удержался:
– А почему ваш брат так хотел попасть на трон? Он ведь вторым человеком в княжестве все равно был, так?
– Был. Но ему надо быть первым. Это не из тщеславия, это потому, что ему нужна власть, которую он сможет использовать.
– Для чего?
– Объединения земель.
– Это плохо?
– Нет. Почему же? – даже удивился он. – Объединение давно назрело. И должно состояться. Мы ведь до Темных Времен были одной большой страной и уже потом развалились на княжества, баронства, марки… все вот это. Другое дело, что объединение не должно было происходить под рукой Рисса.
– Почему? – теперь уже удивился я.
– Потому что сильнее и умнее были бы объединенные Свободные города. Против них трех мы бы не смогли выступить. И Валаш бы не смог. Никто бы не смог.
– Там правят торговцы, – усомнился я. – Для защиты они бы еще смогли объединиться и собрать деньги, для нападения – нет.
Велим Младший засмеялся, сел на своей лежанке, протянул руку за флягой с разбавленным вином. Чуть помедлив, отвинтил крышку, налил в маленький кожаный стаканчик, выпил. Затем сказал:
– Им не надо нападать. Никому не надо. Они могли подчинить остальные земли хотя бы тем, что даже сейчас без них никто не может обойтись. Вся промышленность там… почти вся. Мы воюем их пушками, их винтовками, стреляем их патронами.
– Не только их, – усомнился я.
– Не только. Но все же большая часть оттуда. И ведь это не только оружия касается. Даже сукно на мундиры ткут там. Мы без них даже покрасить ткань не можем. И Валаш не может.
– А князь Вайм сможет победить? – спросил я.
– Вайм сможет, я думаю. – Велим Младший отложил флягу, но ложиться не стал, уселся, скрестив ноги. – Он талантлив в военном деле, это всегда отмечали. И лучший полководец наших времен, барон Брангский, командует его войском. Сможет. Но его победа… как это правильно сказать – не должна была состояться, его никто не ждал.
– Победа не может доставаться тому, кому она падает с неба. – Я начал немного горячиться. – Князь Вайм дерется за нее и именно поэтому близок к ней. А Свободные города тонут в… не знаю, они там просто торгуют, там не бывает побед. Победа для воина, она не для торгаша.
– Вы не правы, – князь покачал головой. – Победа – это результат. Богаче страна, раздвинуты границы, лучше живет народ – это победа. И неважно, воин ее достиг, проливая кровь и сжигая города, или купец, хитроумно торгуя и налаживая связи. Только победа воина – это чаще всего чье-то горе, а победа купца – обычно все остаются в достатке. У умного купца ведь как – сегодня ты кого-то обобрал, а завтра ты ему, уже бедняку, ничего не продашь.
– Тоже верно, – осталось согласиться мне.
Что говорить, правота есть за ним. Те же Свободные города уже и неизвестно когда в последний раз воевали всерьез, а считаются с ними все. И ссориться избегают. Только вот…
– А мне кажется, что Свободными городами скоро будет ваш брат править, ваше владетельное высочество.
– Мне тоже так кажется, – кивнул он. – Но это не потому, что он воин, а там купцы.
– А почему?
– Потому что у него есть еще и шпион. Умный шпион, даже мудрый, который умеет сделать так, что кто-то сдается тебе без единого выстрела и сабельного блеска. Вы ведь у Арио Круглого служите, верно? – спросил он неожиданно, уставившись мне в глаза.
– Верно, ваше владетельное высочество.
– Вот он у Вайма и есть. Второго такого не найти. Догадываюсь, что вы из тех вольных, что прибились к нам после нападения Орбеля Второго на ваш народ. Так?
– Так, – ответил я коротко.
– Тогда вы далеко не все знаете. Арио привел Вайма к власти. Придумал, как это сделать. Как склонить людей на его сторону, как найти союзников, как все это организовать. Это было как в шашки играть в такой ситуации, когда любой следующий ход делает все хуже. Я видел, что трон у меня отбирают, я видел, как теряю силу, – и ничего не мог поделать. И главное – именно Арио просчитал, что я не пойду против брата силой. Он прочитал это во мне и этим воспользовался.
– То есть князь Вайм настолько… обязан… – я очень осторожно сказал это слово, – Круглому?
– Именно, – сразу ответил князь. – И именно это можно считать смертным приговором тому. Я не злюсь на него, я сочувствую.
– Почему? – не понял я. – Круглый ведь предан князю Вайму до последнего вздоха.
– Круглый всегда будет Вайму напоминать о том, что добился тот всего его трудами. Не словами, – он поднял руку, останавливая меня, собравшегося возражать, – своим присутствием. Тем, что может когда-то начать хвастаться. Тем, что Вайм будет об этом знать. Понимаете меня?
– Да, – кивнул я, – пожалуй, что теперь понимаю.
– Когда война закончится, или успех ее будет очевиден… – князь снова развел руками, – Арио Круглый погибнет. Или от несчастного случая, или превратится во врага короны… как те, кто остался верен мне. И первым знаком того, что именно так Вайм и собирается поступить, будет появление второй «Усадьбы». Ваша, скажем, будет заниматься разведкой, а вторая – ловить разведчиков врага. И врагов короны. Кстати, это намного легче, потому что не требует обязательной точности в действиях. Иногда точность даже мешает, изыскивая истину, столько врагов не наловишь.

8

Мы провели с князем два дня в горах. Достаточно для того, чтобы я проникся симпатией к умному и смелому человеку, отказавшемуся бороться за власть. Не любил он эту власть, как я понял. И даже подумал, что именно такой человек должен был бы править страной в мирные времена – пекущийся о торговле, о промышленности, о земле, о дорогах, думающий о том, как снизить налоги и одновременно приумножить богатства. Именно такой. А вот Вайм – и в этом я ни мгновения не сомневался, особенно теперь, – Вайм зальет все кровью. Потому что других способов управлять он не знает. Управлять – это принуждать, а не вести, как ему кажется. Гнать по дороге шипастым кнутом.
Ладно, как бы то ни было, а мне пока с Ваймом по пути. Я клялся смерть Орбеля увидеть, а Вайм, выходит, тому уже и приговор послал, как «врагу человечества». Вот пусть бы его как этого врага и разорвали бы.
А насчет Арио… откровенно говоря, я думаю, что Арио и сам такое предвидеть умеет. Умен он как демон, не сможет Вайм – сопляк, откровенно говоря, хоть и князь, его обмануть. Не по плечу. Не сумеет.
Через неделю нам прислали смену – десяток разномастно одетых людей, к моему удивлению, сплошь набранных, со слов Марга, из лесных егерей. Глядишь, у Велима Младшего так и охота наладится. Похоже, что побега и вправду никто не опасается, больше самого бывшего владетеля охраняют. А может, и ошибаюсь, и егеря там не настоящие, кто знает. Не удержался, зашел проститься с князем, тот принял по-простому, пожелал, что удивило, «удачи и найти, что ищете». Вот так. Словно сны мои подглядел.
А мы отправились в сторону Свирре. Такой нам со сменой приказ передали – дойти до Леймара, остановиться в расположении рейтарского полка. А что там дальше будет – в приказе не сказано. Дорога была спокойной, шли не то чтобы сильно торопясь, потому что точно знали – на наш век войны еще хватит. Спали как люди, на постоялых дворах, лошадям отдыхать давали. Прошли за укрепления на перевалах, оказались в пределах баронства. Леймар, по обыкновению, уже выглядел спокойным и сытым, про войну тут даже забыли, кажется. А может, и нет, что-то женщин кругом было заметно больше, чем мужчин, а мужчины уже появились и одноногие, и однорукие, и слепые – верный признак того, что большая война идет.
Сотню пополнили, как раз до сотни. В основном людьми из северных княжеств – с наемниками в тех краях всегда было хорошо, и тот же Дикий Барон брал их к себе в войско с удовольствием, так что я даже удивился такому пополнению. Дали неделю на быструю подготовку, потом, к удивлению моему, всех переодели в мундиры полка «Волчьих Голов», после чего вручили следующий приказ – следовать обратно в Рюгель. Ну да, логично, барон Верген там воюет, туда и пополненная сотня пойдет.
Затем снова был долгий и довольно утомительный марш, через свиррские земли и земли всех Свободных городов. Там каких-то особых признаков войны не было видно, несмотря на то, что города втянулись в нее, послав свои войска против Валаша. Разве что посты по дорогам усилились и патрулей прибавилось. Еще на въезде в Улле нам выписали ордер на проход через земли Городов, и проблем не возникало – заставы миновали без проблем. Привалы уже приходилось устраивать в поле, сотню ни один постоялый двор не приютит.
Лето закончилось, становилось немного прохладней, время от времени с моря нагоняло тучи, с которых срывался мелкий дождь. Почему-то вспомнилось о том, что войну как раз до осени и хотели закончить, да не похоже, что получится. Радо Сарежский, валашский командующий, похоже, талантами нашему командованию не уступал. Впрочем, до зимы еще время есть, глядишь, и смогут переломить ход войны объединенные армии Рисса, Дурного Барона и Свободных городов, преимущество у них есть, хоть и не в численности – Валаш все же самое населенное княжество здесь, даже с отнятыми землями ему все равно есть кого на службу гнать.
Странно было командовать незнакомой совсем сотней. Как вольный, привык знать каждого вокруг себя, кто семейный и кто нет, у кого хозяйство какое, кто и вовсе сосед, а вот так, как сейчас – набрали людей, обмундировали, в строй поставили – и командуй. Хорошо еще, что не новобранцы у меня, а люди опытные, даже отборные, это по всему видно – и как в седле сидят, и как оружие держат, и как в походе силы экономят. Все же мы не просто сотня из многих, а из тех, что для последнего резерва держат, как козырь в рукаве прячут.
А вообще в больших войнах так и есть – в отрядах люди сбиваются кучками, завязывая дружбу лишь с некоторыми, с кем и хлебом поделятся, и добычу разделят. И о потерях в таких вот кучках только и горюют на самом деле. А если погиб кто-то пусть из твоего взвода, да не твоей компании – уже и не так горько, потому что ты-то жив остался, и друзья твои. И семьи погибшего ты не знаешь, и детям его в глаза после возвращения не посмотришь, так, пришел человек откуда-то, да в никуда и ушел. Все. Как и не было.
Так и я сейчас на вновь собранную сотню смотрю – кто-то уже свой, проверенный, кого-то меньше знаю, а кто-то пока просто лицо и имя. И подсознательно думаешь о том, чтобы «своих» как-то больше беречь, хоть и не годится командиру так думать, нельзя ему свой отряд даже в мыслях делить, он для него единым целым должен быть.
Дошли до Рюгеля, где разместились в наскоро построенных казармах-времянках – у самых городских бастионов раскинулся большой военный лагерь, – именно здесь шел весь поток войск на этом направлении. Здесь и госпиталь был, и кантины солдатские и командирские, и даже бордели маркитанты открыли, из шлюх, что поплоше, для тех бойцов, что после кантины до города дойти уже не смогут или поленятся, и подкрепления здесь же собирали, и сюда же шли маршевые роты и сотни пополнений. Только тех потом по разным отрядам делили, а мы вот так, всей сотней и заселились.
Не успели разместиться, как прискакали Злой с Хрипатым. Пожали руки друг другу, обнялись, по плечам похлопали.
– Ну вот, опять ты при сотне, да еще и главным теперь, – сказал Злой. – И настроение у тебя лучше, как вижу. Свободен вечером?
– Свободен, – кивнул я. – Устал малость, но… ты ведь в кабак зовешь?
– А куда же еще? – даже удивился Злой вопросу. – В кабак, понятное дело.
– В кабак пойду, почему не пойти, – сразу согласился я.
А ведь и правда, отпустило немного, нет уже той черной тяжести в душе, какая навалилась после того, как мы вернулись из-под Сарежа одним побитым взводом. То ли природа у родового замка князей рисских так повлияла, а может, и просто время – но отпустило, как-то снова жизнь ощутил.
Службу наладить в новом месте для опытных людей – дело недолгое. Даже командовать не нужно, только старшего за себя оставить. Нигана и назначил, пусть и дальше в рутину службы втягивается, да и командир он толковый. Так с ним, может, и проблемы, но в бою лучше рядом с ним быть. И по службе у него пока ни единого прокола не было. Вот пусть и служит, меньше задумываться будет.
Пошли, понятное дело, в «Любезного разбойника», благо с этого места туда недалеко. По пути задумался о том, что жизнь моя теперь превратилась в чередование службы и кабака, как ландскнехту и полагается – рисковал башкой за золото, потом это золото в трактирах спускаешь. А больше ничего в жизни и нет. Даже смысла, наверное. Раньше у меня смысл был, а теперь его не осталось – не для кого жить, не для кого работать. И труд исчез из нее, и радости – остался только долг невыплаченный да вот эти кабаки, которые не больно-то и в радость. А ничего другого все равно нет.
«Любезный разбойник» удивил немного – вместо давешних разудалых зингар в уголке сидели двое музыкантов виду вполне местного, тренькали что-то такое, к чему пьющая публика и вовсе не прислушивалась. Может, и неплохо, да по сравнению с тем, что тут раньше было, никакого огня. Не к тому привыкли.
– А зингары где? – спросил я, присаживаясь за стол.
– Зингары? – как-то странно скривился Хрипатый. – Изменилась жизнь для зингар – не любит их Дикий Барон, а заодно и новая власть городская.
– Тут и власть новая? – удивился я. – Не слышал еще.
– Да особо и слушать нечего, – отмахнулся Бейвер. – Аккуратно отставили тех, кто на торговле с Валашем жил, никаких переворотов. Ну и привлекли новых. Которых выбрать помогли.
– Арио помогал, – уточнил я уже на всякий случай, потому что заранее ответ знал.
– Конечно, – засмеялся Злой. – Круглый долго всякие сведения на каждого влиятельного человека в городе собирал, и когда дело до голосования дошло, он каждому отправил по письму с перечислением «заслуг». Вот все и вышло как надо.
– Так зингар куда дели?
– Кого куда, – снова заговорил Бейвер. – Пока всех согнали в загородку на выгоне, не видел? А, вы же с востока шли, – поправился он. – Да увидишь скоро сам, свободных войск сейчас здесь мало, так что…

9

Дикий Барон зингар не любил, верно. Их на самом деле мало кто любит – все больше жуликоватый это народ и вороватый. Где один зингар, там к нему отношение хорошее – и коней знает, лечить их может, и иное многое умеет. Где их немного – там еще ничего, а как начнут таборы собираться в одном месте – и хоть алтари гаси там, белья на веревку не повесишь и коня без присмотра не оставишь. В Северных войнах войско барона с зингарами не церемонилось, настолько, насколько можно было вообще с кем-то не церемониться в той кровавой и живодерной бойне. Многие взлетели высоко над землей, к самым сучьям деревьев, куда подтянули их крепкие веревки, многих просто застрелили или закололи штыками. Тогда зингарские таборы вообще потянулись из этих краев куда глаза глядят, но потом, когда война затихла и привыкшие к крови армии разошлись по своим землям, начали возвращаться. Один такой вернувшийся и подобрал, спас меня тогда в степи.
Собирались зингары все больше в землях Свободных городов, одинаково что в Улле, что в Римме, что в Рюгеле, становились таборами у городских окраин, начинали свою тихую и не всегда понятную торговлю, а заодно устраивали представления, нанимались петь и музыку играть в трактирах – все как обычно, зингары есть зингары. Привычно терпимые жители Свободных городов от такого соседства морщились иногда, но, в общем, не жаловались – других дел хватало.
Но сложилось так, что резко в этих землях возросло влияние Рисса. А зингары те же от рисских границ всегда подальше держались, там их всегда гоняли. А вот в Валаше их особо не трогали, там они жили, и в глазах тех же риссцев были чуть ли не врагами, хотя на самом деле до всех проблем незингарских зингарам дела не было обычно. А военное командование в этих краях принял барон Верген, так что все теперь сложилось для зингар плохо. На них начали большую облаву, сразу во всех землях. Кто сумел уйти в Валаш, перебраться через горы – тот ушел, все границы не закроешь, но многих поймали, согнали на огороженные пустыри и там держали, почти не кормя и не говоря ни слова о том, что тех ожидает.
А сегодня с самого раннего утра немалая часть населения Свободного города Рюгеля собралась у Поля Правосудия, что раскинулось у самого въезда в городские пределы. Огромная толпа окружила истоптанную грязную площадку, на которой плотники вчера сколотили длинную виселицу из выстроенных в ряд столбов и положенных на них поперек бревен. Глянешь и сразу поймешь, что казнить будут не одного и не двоих.
Ближе к Третьему пушечному бастиону, возле которого смертное поле и раскинулось, возвышался помост с сидячими местами, большая часть которых была уже занята. Члены Городского Совета, их жены, какие-то военные в мундирах войска Вергена и сам Дикий Барон, сидящий в первом ряду, в самой середине, с какой-то дамой, обмахивавшейся расписным веером. Рядом с ним высокий и худой человек в одеянии священника – похоже, что сам высокосвященный Берг, тот самый, которого нашими стараниями «взрывали враги» в Улле. Благословил на представление? Перед помостом выстроился десяток личной охраны барона, а с ним еще и несколько городских стражей – не тех увальней, что мы на улице встречали, а, похоже, из личной охраны городских правителей.
Толпа горожан гудела как улей, в ней пили, передавая друг другу баклаги с пивом и вином, бегали и кричали разыгравшиеся дети – казнь еще не началась и им было скучно. Всю ночь моросил мелкий дождик, к утру прекратившись, но земля еще не просохла, так что грязь чавкала под ногами и копытами коней.
Наша сотня выстроилась в длинную шеренгу, чтобы перекрыть толпе проход в сторону городского рынка. Случись какая паника или беспорядки, именно туда самые сообразительные грабить и побегут, поэтому направление закрыли в первую очередь. Все бойцы были сонными, зевали, глядели на происходящее равнодушно – старым рейтарам и не такое приходилось видеть.
Сам я к зингарам относился равнодушно – в землях вольных они особо не безобразничали, побаивались, так что вреда от них не видели. Но сейчас сидел как на иголках, а сердце колотилось так, что я время от времени к груди руку прикладывал, словно стараясь удержать его на месте. Именно здесь, возле Рюгеля, разбил свой лагерь Красный Ар, глава табора, который подобрал и выходил меня, умиравшего в степи. Выходил и дал силы жить, хотя бы столько, сколько надо для исполнения данной мной клятвы. И именно его я боялся увидеть здесь, под этими кое-как оструганными деревянными перекладинами, с которых через блоки свисали веревочные петли. Одна надежда – успел понять, что им грозит, Ар, ушел через горы в сторону Валаша… хоть и верится в такое слабо. В ином месте сбежать можно было бы, да вот именно отсюда к Валашу не уйдешь, там самая война и все дороги перекрыты. Если только поодиночке пробираться, а табором никак не пройти.
Люди все шли и шли, и из города, и из ближних деревень, вливаясь в толпу вокруг поля, которая разбухала и разбухала в стороны, не в силах сомкнуться внутрь круга, где ее сдерживала серая цепь пехотинцев. Вдоль виселиц ходили несколько человек, одетых как мастеровые – в фартуках, за пояса заткнуты рабочие рукавицы. Только лица закрыты черными масками – палачи. Сегодня у них работа ожидается нетрудная, никакого особого живодерства не требуется, знай подтягивай казнимых повыше да обратно опускай.
Потом в толпе началась суета, кто-то закричал: «Ведут, ведут!» – и с дальней от нас стороны поля, из-за поворота стены показалась голова колонны – конные рейтары во главе и по бокам, а в середине множество грязных, оборванных, избитых смуглых людей, связанных друг с другом длинными вереницами, как каторжников и рабов обычно гоняют. Я заискал глазами по ним, и аж дыхание перехватило – Красный Ар шел в первом ряду, рядом со старым Орби – тем самым врачевателем, поившим меня неведомыми настоями.
– Ты что побледнел? – спросил Ниган, чуть пригнувшись ко мне. – Знаешь кого из них?
– Знаю, – ответил я сквозь зубы.
– Ты, старший, смотри… не вздумай сделать ничего, – как бы даже с угрозой сказал мой товарищ. – Не это твой обет и не здесь твоя смерть, понял? Понял?
– Понял я, Ниган, понял.
Не здесь мой бой, и не здесь моя смерть, прав Ниган. Не зингарам я клятву давал, и не для этого они меня выходили. Да и не смогу я никого спасти – своя же сотня следом не пойдет, а может, даже и сами прикончат. Вон, Барат на происходящее даже с любопытством смотрит и словно бы улыбается. Не верю и верить не хочу, но ведь так и есть.
Ближе к виселицам толпу, в которой было человек двести, разделили на две неравные части – человек двадцать, все так же связанных, вывели вперед, остальных оттолкали, наоборот, назад, заставив усесться на землю на пятки – так не сбежишь. Да и куда побежишь в веревках-то, которыми ошейники между собой стянуты?
В толпе закричали, заулюлюкали, засвистели – выведенную двадцатку погнали к виселицам. Никто не сопротивлялся, не вырывался, не кричал – похоже, что люди были так изнурены, что сил на что-то другое, кроме как тихо принять смерть, уже не оставалось.
Никаких приговоров никто не читал – это не было казнью, это было просто истребление, из которого сделали потеху для городской черни, всегда готовой поглумиться над чьей-то бедой хотя бы для того, чтобы не замечать собственной убогости. Палачи по одному отделяли людей от «связки», после чего, заломив связанные руки и сильно нагнув вперед, вели к виселице. Там палач накидывал на шею обреченного петлю, слегка затягивал, после чего его помощники разом и дружно тянули веревку. Ноги жертвы отделялись от земли, начинались конвульсии, а палачи, даже не глядя на умирающего, закрепляли веревку в примитивном стопоре и уже спешили привести следующего.
Когда очередной смертник начинал хрипеть в петле, в толпе раздавался свист и улюлюканье. Кто-то даже бросил какую-то дрянь в сторону виселицы, но с этим прогадал – стоящий рядом пехотинец, не говоря ни слова, двинул швырявшего прикладом в зубы, и тот под хохот окружающих свалился в грязь, зажав мгновенно залившийся кровью рот руками.
Красного Ара повесили пятым, следом за Орби. И он узнал меня, я уверен. Перед тем как веревка потащила его вверх, он посмотрел прямо на меня и даже усмехнулся. Это была единственная эмоция, которая отразилась на лице главы табора. Потом лицо его побагровело, глаза выпучились, и через несколько минут судороги прекратились.
Когда палачи вешали двадцатого, их помощники начали освобождать виселицу для следующих, начав с первого казненного. Тело снимали, оттаскивали в сторону и сразу грузили в длинную телегу, запряженную парой волов. Возница со скучающим видом возился со сбруей, даже не глядя на казнь. Толпа уже угомонилась, устав орать, потеряли интерес к казни и сидевшие на помосте владетели. Дикий Барон о чем-то разговаривал с дамой, высокосвященный вообще углубился в чтение каких-то бумаг. Мне почему-то подумалось, что это отчеты приказчиков его торгового дома о выручке с селитры.
Я смотрел на происходящее с таким ощущением, что меня здесь нет. Что кто-то просто показывает мне картинки – серая грязь, низкое серое небо, серая стена форта, серая толпа. А меня здесь нет, потому что я здесь быть не должен, не могу я здесь быть.
Ее вешали уже ближе к концу казни. Ту, чьего имени я так и не узнал, дочь Красного Ара. Как и все остальные, она не сопротивлялась, но почему-то выглядела по-другому. Она не опустила голову, когда палачи расстегивали ее ошейник, и даже вели ее почему-то не так, как всех, не согнув пополам, а просто подталкивали вперед, придерживая за локти. И самым страшным было то, что она встретилась со мной взглядом, и пока ее вели к виселице, не отвела глаз ни на мгновение. Она не искала ни помощи, ни жалости, она просто смотрела, но этот взгляд жег как огонь.
Я положил руку на рукоятку большого рейтарского револьвера в седельной кобуре.
– Нет, – сказал Ниган. – Не твое время здесь, держи клятву. Я сам.
Никто не понял, что произошло. Даже я, замерший в недоумении после его слов. Ниган тронул коня, своего рослого серого мерина, и шагом вывел его на смертное поле. Никто даже не обратил внимания, ни оцепление, ни сидящие на помосте владетели, лишь главный палач, который держал в руках растянутую петлю, готовый накинуть ее на тонкую шею зингарки, с недоумением посмотрел на него, когда взводный – да, Ниган стал взводным – подъехал совсем близко. Никто.
Шесть быстрых выстрелов прозвучали как-то совсем негромко и даже на выстрелы не были похожи, звук увяз и растворился в гуле толпы. Но палач и трое его помощников, которые вели девушку, свалились в грязь, даже не дернувшись. Упал помощник палача, отцеплявший веревку, чтобы сбросить тело старой зингарки, упал возница телеги с трупами. Девушка не побежала никуда, она просто смотрела на это широко раскрытыми черными глазами.
Ниган дал коню шпоры и погнал его к помосту с владетелями, выхватив второй револьвер. Теперь уже везде заорали, по толпе как кипятком плеснуло паникой. Снова хлопнул выстрел, кто-то на помосте схватился за живот, согнувшись, а затем опомнившаяся охрана открыла огонь по Нигану и его коню. Конь споткнулся, упал на колени, затем завалился вбок, но всадник был уже мертв.
– Вот так ты за осечку расплатился, друг, – прошептал я.
Сотня так и не двинулась с места, никто даже не шелохнулся – команды не было. И никто не выглядел удивленным. Рейтар из северян, белобрысый и конопатый Букке, зевнул, показав крепкие белые зубы, затем, перехватив мой взгляд, смущенно покачал головой. А потом послышалась частая стрельба – без палачей вешать было некому и оставшихся зингар рейтары просто перестреляли, тесня их со всех сторон конями и стреляя с седла.

Сон 

Утихла ночная буря в степи, только холодный порывистый ветер еще шуршит травой. Не видно реки, не видно солнца, встающего где-то за серыми тучами. Даже не утро еще, но уже и не ночь. Сумерки, унылые и недобрые. И тропа под ногами, ведущая среди трав неизвестно куда. И я то ли иду, то ли бегу по этой тропе, пытаясь найти реку и то самое место, где меня ждут, и найти не могу. Тропа то вверх, то вниз по пологим холмикам, то в овраг спустится, то поднимется вверх – и никого не вижу.
А затем обернулся.
И увидел человека, стоящего за спиной. Не рядом, шагов двадцать до него, а может, и все двести, и вроде человек как человек, и при этом разглядеть его не могу, узнать не могу и даже рассказать потом, как он выглядел. И не пойму, то ли угроза он мне, то ли нет, но то, что идет он за мной, – это я почувствовал. Но опять не могу понять и почувствовать – за мной или за мной следом.
– Кто ты? – крикнул я, но уверен, что он слов не услышал.
Я и сам их расслышал едва-едва, а остальное унес ветер.
– Зачем ты за мной идешь?
А эти слова так и вовсе в глотке застряли, я и сам их не услышал. Человек же не двигался, стоял и смотрел на меня. Я чувствовал его взгляд, не злой и не добрый, но он словно насквозь меня просвечивал, обдавая холодом. И все же злом, пожалуй, чистым, тяжелым злом, но обращенным не на меня. До меня ему просто не было дела.

Рейтар

1

Круглый появился в городе через два дня после казни. Ему было заметно лучше, хотя рука так и висела на перевязи. Верхом не ездил, прикатил на коляске, правил которой незнакомый мне крепкий парень, вооруженный двумя револьверами. По обыкновению, в расположении сотни он не появился, мне приказ передали встретиться с ним в городе. Место – гостиница, и когда я Кузнеца у коновязи привязал, как раз Круглый и подъехал. Усмехнувшись, помахал рукой, соскочил с коляски и мотнул головой в сторону дверей – пошли, мол.
– Обедал? – спросил он меня сразу, как только мальчишка убежал по лестнице с его багажом.
– Нет еще.
– А я и вовсе как волк голоден. – Он подтолкнул меня к входу в кабак, занимавший весь первый этаж гостинички. – Пошли, перекусим, посмотрим, что боги и хозяин тутошний нам пошлют.
Круглый и тут явно не последним был, судя по тому, как нас хозяин принимал, как отвел на «господское место» на возвышении, по обычаю, окруженное низким заборчиком.
– Вдвоем будете? – спросил он подобострастно.
– Пока вдвоем, – кивнул Круглый. – Давай, ты мой вкус знаешь, организуй обед.
– Будет сделано.
Сразу же прибежала молодая подавальщица с вином и водой. Круглый налил вина мне и себе, показал на кувшин с водой, вроде как предлагая плеснуть себе, если хочу, сам сказал:
– Не привыкну все никак к тому, что рука пока одна. Очень неудобно.
– Догадываюсь. А что доктора говорят?
– Говорят, что такой, как раньше, уже не будет. – Арио поморщился. – Но повезло хотя бы в том, что вообще не отрезали. А так пальцы шевелятся, видишь? – Он показал. – Хлеб до рта донесу, бокал тоже, деву пощупать сумею. Что еще человеку нужно?
– Да неплохо, в общем, – усмехнулся я, наливая воды. – А что дальше делать будем?
– Здесь? Уже ничего. Уходите со мной, устроим поход по освобожденным землям, так сказать, до самой рисской армии.
– Ничего себе! – покачал я головой. – Сюда аж из Рисса и почти дотуда же?
– Не совсем, армия стоит у переправ через Блаженную, а оттуда до границы по Сильной… подсказывать надо?
– Далеко, – прикинул я, вспоминая карту. – Но все равно война не так идет, как планировалось, верно?
– Не совсем, верно. Но и не так плохо, как в армии болтают. Что мы сделали – все конец приблизило. – Арио даже как-то самодовольно ухмыльнулся, хотя самодовольства я за ним раньше не замечал. – Уже сейчас валашские пушки один раз стреляют в ответ на четыре наших выстрела. И это только начало. Самые хлебные области отошли к Вергену, за Орбелем только центр остался, так что голода ждать недолго. Да и всего остального у них уже не хватает.
– То есть победа близка?
– Близка, – ответил он уверенно.
– Я слышал, что князь Вайм Орбелю Второму письмо послал, обещая того казнить. Было такое?
– Было, – засмеялся Арио. – Пообещал того на решетке над углями изжарить.
– Изжарит?
Арио глянул мне в глаза, потом как-то кривовато ухмыльнулся и кивнул:
– Изжарит. Слово у князя крепкое, особенно если кого-то изжарить обещает. Князь у нас вообще… – Фразу он не закончил, но смысл я уловил.
Сразу всплыл в уме разговор с Велимом Младшим, по поводу Арио. Решил было передать ему слова князя, но потом передумал. Каждый из нас творит свою судьбу, и каждый получает соразмерно. Ниган вот за содеянное себя сам покарал, совершив доброе перед смертью. Арио… Арио всем нашим злодействам голова, пусть нам он начальник и добрый, и мы ему верны. Может, и ошибался Велим, а может, и сам Арио с такими угрозами сам разберется. А не разберется – так тому и быть. Судьба. И воздаяние. За все должно быть воздаяние.
Спросил же о другом:
– Из-за Нигана последствий каких не ожидается?
– Какие были, уже случились. – Арио ответил небрежно, из чего я заключил, что особого ничего не случилось. – Верген от вашей сотни отказался, так что по прибытии эти мундиры снимете. И вольетесь в первый рейтарский полк Рисской короны, который создается. А вообще… такое уже бывало не раз. Забыл, что племянника самого Орбеля солдат из оцепления застрелил, когда тот казнью командовал?
– Точно, – вспомнил я, – было такое. Но давно, лет двадцать как, верно?
– Двадцать два, – чуть подумав, ответил Арио. – Жгли семью какого-то изменника вместе с детьми, вот у солдата нервы и не выдержали. Пуля племянника насквозь пробила, влетела в окно и еще старуху ухлопала, что на казнь смотрела оттуда. Бывает такое, бывает, так что не удивился никто. И с чего Дикому Барону рюгельских палачей жалеть? Такого добра здесь еще найдут. Хотя, ты знаешь, одно доброе дело одному недоброму человеку он сделал.
– Это про что ты? – не понял я.
– Морта Удавку помнишь? – спросил он.
– Который тогда винтовки продавал?
– Верно. Так он в городской тюрьме сидит, ждет колесования, потрошения и отсечения головы, но видишь какая проблема – палачей теперь нет. Ни единого.
– Не думаю, что это надолго.
– Верно, уже послали в Римм за палачами, те скоро будут. – Арио тоже долил свой бокал водой и отпил. – Но лишнюю неделю проживет.
– Морт больше не нужен?
– Морт преступник, преступники никому не нужны… за редкими исключениями.
– Но он ведь услугу оказал, так?
Морт помогал тем, кто в результате взял власть. Понятное дело, что быть обязанным разбойнику ни одна власть не захочет, не следует на сей счет заблуждаться, но и зверствовать так…
– Морту тоже окажут услугу, начнут казнить с отсечения головы, – сказал Арио. – Но палачи все равно нужны.
– А кто на самом деле теперь правит в Свободных городах?
– Пока сами. Но… ты догадываешься, в чем цель князя Вайма?
– В объединении земель, так ведь?
– Правильно. Так что дальше сам думай.
Я подумал. Объединить земли – это хорошо, я согласен. Но пожив даже немного в Улле, я оценил и тамошнюю свободу, и тамошние законы, и даже понял одну простую вещь – их процветание как раз следствие этой свободы и есть. Пусть правители и склонны злоупотреблять властью, но в Городском Совете много людей и терять побережье никому не дадут. Процветает торговля, процветает промышленность, корабли плывут во многие земли. Что ожидает их под властью Вайма? Когда изжарят над углями первого, того, кто вызовет его недовольство? Не думаю, что пройдет много времени до этого. Вайм – кровожадный деспот, пусть и цель его вроде бы правильна. И с такими правителями ты даже не знаешь, казнит ли он для того, чтобы править, или правит для того, чтобы казнить. Что больше радости ему приносит? Я вот не знаю, но думается плохое.
Думается плохое, а ведь пошел с ним, помогал ему. Хоть с демоном вместе, но отомстить. Может, я и прав. А может, и нет. Как взвесить на одних весах право на кровавую месть и вес того зла, что осталось за нами? И ведь на место этого зла не претендовало стать добро, все не так просто. Вместо нашего зла было другое зло, творимое другим безумцем у власти – Орбелем Вторым.
Я не мыслитель и не духовное лицо, привыкшее рассуждать о мере добра и зла. Я обычный взводный, пусть сейчас даже и сотник, из вольных, который мало книг прочитал, зато много копался в земле, растил коней, воевал, пекся о семье, о народе. Как мне понять, где правда и где нет? Уничтожая Орбеля, я чувствую правильное, но что идет с нами? Меняется ли что-нибудь? Одно зло меняется на другое? Нет, не могу я в этом сам разобраться. Не могу.
– Хорошо ли это будет для Свободных городов?
– Думаю, что нет, – равнодушно ответил Арио. – А для новой державы – хорошо. Малое зло для большой пользы.
– Такое уж малое?
– Бывает и больше.

2

Дальше был опять долгий марш, уже по валашским землям. Чем дальше от границы Свободных городов, тем явственней были видны следы войны. Здесь армии разошлись – сводное войско Городов пошло западней, а по этой местности шла армия Вергена, пусть теперь уже и не полностью наемная. Но не оставившая правила кормиться с захваченной земли. «Война кормит войну!» – главный лозунг Дикого Барона, и войско делало все для того, чтобы местное население ни в чем им не отказывало. К тому же ни по одному из договоров Верген эти земли потом не получал, так что о сохранности не слишком беспокоился – высасывал все досуха, как паук угодившую в паутину муху.
Не запуганных людей грабить труднее, поэтому почти каждое большое дерево было украшено гирляндами трупов. Иные уже разложились и смердели, иные, ближе к местам боев, были еще свежими. Снова появившийся неизвестно откуда Злой рассказал, что полк «Могильных Воронов», вошедший в маленький городок, расположившийся посреди Мирской равнины, повесил все его население, каждую семью, или на воротах дома, или во дворе, на фруктовых деревьях. В другой деревне всех жителей согнали в большой овин, обложили его соломой, облили маслом и сожгли всех живьем.
У проходивших через эти земли войск, похоже, бывали и вспышки фантазии. Попадались распятые на крестах, деревьях и воротах, изломанные молотами, привязанные к поднятым на шестах колесам, закопанные в землю головой вниз, лишь босые ступни торчат из грязи. У большого ворота, которым поднимали мост над маленькой речкой, лежала целая груда разорванных этим воротом тел. Чем разгневали эти люди победителей – не знаю.
Зверствовали, понятное дело, все больше ландскнехты, новые, призывные войска Вергена все же так не бесчинствовали. Но трупы лежали везде. Мужчины, женщины, дети, просто возле дороги, убитые неизвестно кем и неизвестно за что. Большинство уже исклевано птицами и изгрызено зверьем, от иных разве что кости остались. Мухи, смрад разложения, запах смерти, заполнявший все вокруг. Сгоревшие деревни, сгоревшие поля, воронье кругом, столько, что даже думать начинаешь, что это не птицы вовсе, а духи зла, пришедшие пировать. Жуть, страх и смерть пришли на эту землю.
Досталось и местным храмам – с войском Дикого Барона шли все больше обновленцы, а Валаш был всегда самой главной опорой монофизитства. Никого не интересовало то, что и монофизиты, и обновленцы молились одним и тем же богам и одними и теми же словами, расхождения были совсем небольшими – важно то, что за каждой ветвью этой веры стояли враждебные друг другу силы, а сами храмы и монастыри были богаты. К тому же обновленцы отрицали монашеские обеты, так что увидеть повешенных монахов можно было на стенах любого из монастырей – они их обычно не покидали, а просто ждали своей судьбы.
Слышно было и о бандах дезертиров и мародеров, творивших бесчинства там, где что-то уцелело после прохода армии. Поэтому армейские обозы и обозы с награбленным, скупленным маркитантами, двигались с охраной. Постоянно лил дождь, что для этих мест необычно, начиналась распутица, бойцы моей сотни кутались в накидки и пледы. Останавливались в деревнях, заходя в дома как в свои, открывая двери ногой. Наемники шарили везде, надеясь найти спрятанную еду или что-то другое, а хуже всего приходилось женщинам в этих деревнях. Обуздать это войско даже и пытаться не следовало, меня бы просто не поняли – наемный рейтар живет войной и грабежом, он для этого создан. Все, что находится на той земле, в которой он воюет, – его добыча. Если другого не приказал наниматель, и этот же наниматель не обеспокоился компенсировать это жалованьем. Я не могу компенсировать, поэтому и останавливать их не имею права.
Сам же я уже привычно смотрел на это как на гравюру – серую и жуткую. Из тех книг, например, что описывали войны Темного Времени, которые, по рассказам, были еще страшнее, тогда люди подчас просто жрали друг друга. Жрали, чтобы выжить. Ни страха, ни злобы, ни жалости – ничего я сейчас не испытывал, только отупение какое-то. Топал мерно копытами Кузнец, поскрипывало седло, шлепали по грязной дороге копыта коней всей сотни, вытянувшейся колонной. Хмарь, серость, туман и дым кругом, и трупы, трупы, трупы людей и скота. Как сквозь ад идем.
Когда вошли в земли, где действовала армия рисская, соединившаяся с войском Вергена и оттеснившая валашцев к северу, стало все же лучше. Вайм эту землю считал своей и берег, да и армия, набранная из рисских рекрутов, все же не ландскнехты, не с грабежа живет и не на крови выращена. Хотя виселиц и здесь хватало, но даже в виселицах был явно виден претворяющийся железной и безжалостной рукой план – в петлях все больше болтались люди вида не бедного, чаще в чиновных валашских мундирах. Здесь просто новая власть сменяла старую.
– Что, сотник, насмотрелся на войну в понимании Дикого Барона? – неожиданно спросил Злой, всю дорогу ехавший со мной рядом.
Спросил уже потом, когда мы почти подъехали к большому тыловому лагерю рисской армии.
– Да уж нагляделся, – сказал я, кутаясь в накидку – дождь совсем замучил, лил и лил без остановки.
– А знаешь, сколько таких воинств в Северную войну по тем землям бродило? Вот такие армии наш Бакен и рвали в клочья. – Злой покачал головой. – Вот это вокруг – не сахар, верно, – он показал на аккуратно сколоченную виселицу, которую мы как раз проезжали. На ней висело два тела, одно мужское, в штанах от валашского военного мундира, а второе женское, судя по наряду – проститутку за что-то повесили. За воровство, наверное, это у них главный грех. – А при Вайме такого уже не будет. Верген будет тихо и спокойно править в своем Свирре, за пределы оного уже ни ногой. И грабить ему будет нечего, потому что вокруг, куда ни глянь, владения Вайма. Остепенится. А здесь… ну что, здесь ничего не изменится на самом деле, но и тут все равно станет лучше – мир настанет долгий, крестьянин перестанет бояться того, что придет война, – вокруг одна страна, некого бояться. Даже быдлу вот этому, – он ткнул пальцем в сторону двух грязных фигур, отгонявших воду из канавы, – станет легче, понимаешь? Да и местных владетелей Вайм прижмет, ты ведь знаешь, что здесь, в Валаше, владетели крестьян даже за скот не почитали. А в Риссе крепостных нет, так?
– Это так, это верно, – согласился я.
В Валаше закон основан на «праве земли быть обработанной». А если точнее, то на праве «клопов» точно знать, из кого выбивать налоги – не имеет права крестьянин уйти со своей земли, хоть сдохни. В Риссе же земля, как и в Валаше, все больше между владетелями поделена, но работают на ней вольные издольщики – не сошелся с хозяином во мнениях – снимайся и уходи. Если есть куда.
– Все в муках рождается, все, – добавил Злой. – Иногда даже хорошее.
– Южным валашским землям можно и не дожить до хорошего, – возразил я. – К тому времени, как Верген оттуда уйдет, там крысы живой не останется, все от голода сдохнут.
– Может, и так. – Злой возражать не стал. – Но у одного Вайма на всю войну сил не хватит, некуда деваться. Да и… земли ведь там хорошие, так? А в Риссе земли не так чтобы и много хорошей, так что тамошних издольщиков можно будет сюда переселить… мне так кажется.
– Заодно границу с Городами заселить своими? На всякий случай?
– И это тоже.
К вечеру отряд дошел до лагеря «Восточный», где коней удалось разместить на крытой коновязи, а нам же нашлось место только под навесами, хоть и у костров. Палаток на всех не хватало, да оно и к лучшему – от многодневного дождя парусина везде текла, а крыша навеса хотя бы не давала воде литься на голову.
Арио ушел куда-то, потом вернулся, вид у него был озабоченный. Поговорил со Злым и снова ушел, а приятель мой уже после, когда мы уселись у огня в офицерской кантине, без которой ни одного военного лагеря быть не может, сказал:
– Что-то не так идет, похоже. На нас хотят разведку возложить и подчинить военному командованию, а это как на рябчика с револьвером охотиться. И новая служба появилась, вроде как для надзора за благочинием и ловли лазутчиков.
Мне сразу вспомнился разговор с отстраненным от власти князем. Не могу сказать, что тот прямо пророк – для него такое ясно, как лист из Писания, но пока не ошибается он.
– Назвали «Палата Верности», – продолжал Злой. – А главным там знаешь кто?
– Кто?
– Не поверишь – Бирра помнишь? Из «Усадьбы»?
– Это с которым тогда аресты? – удивился я. – Я его еще недавно в Лурре встретил.
– Он самый. Как пролез, какие задницы целовал – не знаю. Но силу взял большую, говорят, докладывает самому князю. И если нас тут генералу Бальту подчинили, то «верные» сами по себе, никто им не указ.
– Заметны уже?
– Арио быстро рассказывал, без подробностей, – пожал плечами Злой. – И чуть не треть «Усадьбы» с Бирром ушла, все, кому он власть и деньги пообещал. Ослабла «Усадьба».
– Князь ищет равновесия.
– Верно. Чтобы всегда можно было «Усадьбу» руками «верных» удавить – или наоборот.
В принципе оно верно. Но что-то мне подсказывало, что «наоборот» не планировалось. Опять слова Велима Младшего вспомнились, о том, что успехи Вайма – дело рук Арио Круглого. Ревнует князь, а потом ведь только он один настоящим победителем может быть. Сейчас ему нужны люди сильные и толковые, а потом лучше с подпевалами.

3

«Верные» заметны были, хоть и не сильно – арестовали нескольких человек, кого обвинив в измене, кого назвав лазутчиками. Кого-то повесили, кого-то увезли в Альмару. Но бояться их уже начали – чувствовали, что это и есть проявление настоящей княжьей власти, первый росток того колючего куста, который потом своими ветками вцепится в шкуру каждому. И ты тогда или не шевелись, чтобы лишнего вреда тебе не было, или изорвет он тебя шипами в кровавые клочья. Власть – она ведь как чертополох.
Нас в тыловом лагере долго не держали, лишь поменяли мундиры с бароновых на рисские, причислили к армии, назвав Отдельной сотней Первого рейтарского княжеского полка, взяли на довольствие – да и погнали вперед, туда, где шли бои, которые даже распутица не остановила. Отдельной – потому что только мы и были в этом полку наемниками. И чуяло мое сердце, что жалеть нас теперь никто не будет, а станут совать в самые плохие места, потому что не нужны мы теперь никому, от нас просто избавлялись. Думаю, что Арио это сам понял, не мне ему подсказывать, но сейчас, отобрав у него наш отряд, его просто делали слабее. Плохой знак. Для него. Мне все равно, мне лишь бы до конца войны дожить, все плохое со мной уже случилось.
Не знаю, как к этому отнестись. Мне Арио всегда был добрым начальником и умным командиром. Риссу он был тем, кто положил все силы на то, чтобы усилить княжество. А вот каково тем, кто стал жертвой его интриг и операций? Каково убитым, казненным, разоренным? Кто сказал, что ради блага Рисса и строения новой страны можно многие тысячи валашских крестьян отдать под власть войска озверевших ландскнехтов? Кто придумал, как сделать, чтобы Города пропустили войско Дикого Барона и заодно присоединились к нему? Не мы ли? Не Арио ли придумал?
Правило меньшего зла. А меньшего ли? Насколько меньшего? И если это зло совершаешь именно ты – какова его мера для твоей, именно твоей души, а не всеобщего блага? Во что превращаешься ты? Опять я ничего не знаю, не по моему уму эти вопросы, но ощущение в последние недели такое, что меня искупали в выгребной яме и запретили мыться.
Как марионетка в уличном балагане жил, разве что сам себя за нитки дергал, заставляя шевелиться. Командовал сотней, следил за порядком, слушал приказы и сам не мог понять – живой я еще или уже нет? Человек ли еще или… даже не знаю кто. Недаром у нас в степи не принимали обратно тех, кто побывал в ландскнехтах – страшными и уродливыми людьми становились те, для кого война превращалась в способ наживы. Пока убиваешь, ты зарабатываешь. А что при этом следует думать о правителях? Для тех ведь война всегда нажива и дополнительная власть. Просто убивают, жгут и мучают они не своими руками, и они же плодят вот таких ландскнехтов, которые идут по земле железной ядовитой саранчой, убивая и сжирая все. Барон Верген создан войнами, именно правители создали этого безмерно возвысившегося монстра, демона в человеческом теле.
Война вместе с тем вроде как затихла ненадолго, прибитая дождями и грязью на дорогах. Валашцы задержали рисское войско у переправ, опираясь на несколько фортов с сильной артиллерией, но дела у них все равно были плохи – не хватало ни боеприпасов, ни еды, ни даже пространства для маневра, – их прижали к горам с севера и к столице, которую Орбель Второй оставлять не хотел. Но было понятно, что долго так продолжаться не будет, что-то должно произойти.
Первый рейтарский полк расположился лагерем возле городка Батош – небольшого, бедного, как и все, что неподалеку от валашской столицы. Полк был новым, полнокровным, набранным, к моему удивлению, преимущественно из жителей того самого Бакена, откуда родом Злой. Как-то я этот момент пропустил, а северное княжество добровольно ушло под руку князя Вайма, так что полк был не заново сформированным, а раньше чуть не лучшим полком небольшого теперь бакенского войска. Так что наша наемная сотня не слишком выделялась на фоне остальных.
Командовал рейтарами полковник Аххе – короткий, кривоногий, сложением похожий на деревянную колоду, с густой бородой и маленькими, вечно красными глазами, которыми он мрачно глядел на окружающий мир из-под нависших густых бровей. Меня, пришедшего представиться по случаю прибытия, встретил он равнодушно, отдал распоряжения начальнику обоза, который должен был принять нас на довольствие, после чего отпустил меня небрежным жестом короткопалой руки. Но в полку, как я скоро узнал, командира уважали, почитали за умного и справедливого, хоть и совершенно безжалостного.
Долго в лагере мы не задержались – ранним утром следующего дня Аххе собрал всех сотников, коротко сообщил, что полк выдвигается вдоль главного местного тракта, имеет задачей оседлать перекресток дорог верстах в двадцати к северу. В лагере немедленно началась суета, сотни строились, обоз сворачивал лагерь, потом затрубили горны, и полк, сопровождаемый аж тремя батареями конной артиллерии и тремя же батареями бомбометов на колесном ходу, скорым маршем пошел на север. Большая сила, давно я в составе целого полка никуда не шел, даже забыл, как это ощущается.
Дождь закончился, хоть земля была еще мокрой. К счастью, сама дорога состояла из смеси глины с гравием, так что ее не развезло, и кони шли хорошо, и пушки катились. Где-то дальше к юго-западу громыхал бой, пушечная канонада доносилась до нас как раскаты грома. Что-то горело, словно бы целая деревня, такой могучий столб черного дыма поднимался в небо, только было начавшее превращаться из серого дождливого в голубое.
До места дошли без всяких происшествий. Полк спешился, взялся за оборудование позиций. Застучали заступы, лопаты врезались в раскисшую землю, сочившуюся водой. Рейтары разбирали заборы в близлежащей деревне и тащили доски и плетни для укрепления стенок окопов. Занимались тем самым делом, для чего конно-стрелковые части и предназначены – быстро дойти куда-то маршем, там занять позиции и дождаться подхода главных сил. Как, собственно говоря, и погиб первый состав нашей сотни, при выполнении подобного же задания. Остается надеяться, что целый полк, да еще с таким количеством пушек, просто так не сомнут.
Простояли на этой позиции сутки, и ничего не случилось, ни единого валашского солдата на горизонте. Нас сменил Четвертый пехотный полк, а мы, снявшись с позиций, снова двинули вперед – Бальт Луррский явно пытался охватить валашское войско с севера и отрезать его от столицы, надеясь, наверное, на упорное желание князя Орбеля Второго держаться за нее. Лишить маневра.
Снова был марш, почти суточный, дважды прерывавшийся короткими столкновениями с вражескими заслонами, которые отходили, не принимая боя – силы были совсем неравны. Ну а понимающему было ясно, что мы сближаемся с противником, такие заслоны далеко от основных сил не выставляют. И на следующее утро, едва снявшись с бивака, мы наткнулись на позиции валашской пехоты – добротные, хорошо оборудованные и, думаю, выкопанные специально для встречи с нами. В короткой перестрелке мы потеряли несколько человек, после чего полк отошел назад и Аххе дал команду разворачиваться к бою – пехота преграждала нам путь к тракту вдоль речки Благословенной, куда нам приказано было выйти. И через несколько минут развернувшаяся артиллерия начала обстрел позиций противника. У тех тоже было сколько-то пушек, но ответный огонь велся вяло, наверное, сказывался снарядный голод.
Полковник Аххе сразу же послал нашу сотню в разведку боем, приказав спешиться. Мы цепью пытались атаковать окопы, но безуспешно, огонь был достаточно плотным. Потеряв восемь человек убитыми и десятерых ранеными, откатились назад, убедившись в том, что так через позиции валашцев не прорваться. Аххе снова собрал начальных, спросил:
– Есть предложения, мастера сотники?
Начали с меня, как уже побывавшего в бою.
– Предложение есть, мастер полковник, – поднялся я для доклада. – До окопов валашцев – чистое поле, без всяких складок, идти приходится как есть. Правый их фланг загнут к реке, на левом они опираются на каменные строения деревни.
– Это я заметил, – спокойно сказал Аххе.
Кто-то из сотников тихо засмеялся.
– Предлагаю атаковать всеми силами в конном строю, – не обращая внимания на смешки, продолжил я. – В карьер, как кони вынесут.
Смешки мгновенно стихли, на меня посмотрели как на сумасшедшего.
– Мы конные стрелки, а не рубаки, – вскинул тяжелую бровь Аххе.
– Верно, мастер полковник, – кивнул я. – Поэтому от нас такого и не ждут. Многих свалить не успеют, в пешем порядке больше потеряем. А если окажемся над окопами, то каждый рейтар, с двумя револьверами… мы там как метлой пройдемся. Сверху.
Аххе задумался, сотники зашептались. Потом один из них, смуглый, чем-то похожий на зингара, сказал:
– Мастер полковник, может сработать. Если еще артиллерия даст пару удачных залпов, чтобы заставить в окопах пригнуться, то может получиться.
– Да и я так думаю, – чуть покачав головой, сказал тот. – Сотник Арвин, а это, может, даже хорошая идея. Попробуем.
Дальше Аххе взял все в свои руки. Соображал он быстро, карту читал как Писание, вояка был опытный. Планировалось на ходу – где развертывание, где рубеж перехода в атаку, только рубеж спешивания отсутствовал. Пушкари быстро высчитывали что-то свое, тут же раздавались приказы сотням. В общем, обычная военная работа шла. И совсем скоро поступил приказ «По коням», полковник торопился, похоже, что командование его подгоняло, да и не хотел он дать возможности противнику усилиться на этой выигрышной позиции. Из нашей разведки боем мы вынесли еще и впечатление, что противостоят нам части не самые отборные, скорее всего, из недавно мобилизованных, потому что стреляли они не слишком дружно и точно, а вот если успеют подтянуть войска получше, то нам станет от этого хуже. Так что причины для спешки были.
Развернулись за небольшой рощей, по сотням. Аххе проскакал перед строем, вместо всяких вдохновляющих речей сказал лишь кратко:
– В кучи не сбиваться, прямо на окоп не скакать, взводам менять направление через каждые пять секунд. Сотники, следите за этим, нам лишние потери ни к чему. Вопросы?
Полк молчал. Где-то звякала уздечка, где-то всхрапнула лошадь, где-то переступили копыта, люди же молчали. И тогда батареи дали первый залп. Снаряды с шелестом пронеслись над нашими головами и рванули вскоре на позициях валашцев. Затем еще залп, еще – фонтаны земли поднимались над линией окопов противника. А затем последовала команда: «В атаку – марш-марш!»
И сотни рванули в галоп. Направление для каждой было намечено заранее, по ориентирам, полк выходил из-под прикрытия рощи и сразу веером разворачивался во всю ширину фронта. Со стороны валашцев послышалась нестройная стрельба, начали спотыкаться лошади, полетели на грязную землю всадники, но не так много, не остановишь лавину из семи сотен рейтар такими потерями. Кузнец проматывает копытами ленту земли под нами, рука на рукоятке длинного рейтарского револьвера, который заряжен картечью. Ближе и ближе окопы, справа от меня и чуть сзади, как всегда, Барат – глаза прищурены, крепко сжатые зубы оскалены в злобной гримасе.
Пушки замолчали, через нас снаряды уже не перебросить, видна суета в траншеях – начальные поднимают солдат, спрятавшихся от обстрела. Но поздно уже, не больше ста шагов до них. Стрельба участилась, но потерь не прибавилось – стреляют в панике, дергают затворы, не успевают целиться. Только треск, а толку уже мало. И вот Кузнец вынес меня прямо к окопам, остановился, подчиняясь команде, и я, чуть перегнувшись с седла, двумя выстрелами свалил двух солдат – одного, пытавшегося ударить коня штыком, и второго, бросившегося удирать по окопу. Выстрелы гремели со всех сторон, несколько раз грохнули гранаты, выбивая осколками и своих, и чужих.
Рейтарские кони плясали над окопами, выстрелы револьверов косили всех, кто пытался сопротивляться или бежать. Серые мундиры валашских солдат мелькали в ходах сообщения, те пытались прорваться в тыл, но второй эшелон атакующих уже прошел вперед, лишая их возможности закрепиться. Бой закончился быстро, уцелевшие валашцы, виду крестьянского и вахлаковатого, побросали винтовки и подняли руки, сдаваясь. А рейтары быстро занимали новые позиции. Несли в тыл раненых, собирали убитых, складывали в кучи трофеи – бой закончился.
Я думал, что будет команда занять позиции и окопаться, но к нам подошел еще и конно-егерский полк, после чего Аххе погнал всех дальше, наверняка стараясь выйти на последние коммуникации валашского войска. К вечеру мы дошли до главного, Столичного тракта, сбили с перекрестка хлипкий заслон, явно не ожидавший нашего появления, и уже там начали окапываться – цель рейда была достигнута.
К утру к нашим позициям подошли дополнительные части, потом еще и еще – похоже, что барон Брангский пригнал сюда если не главные силы своей армии, то немалую их часть. Получилось как с маленьким узелком на нитке, который опустили в густой раствор соли – на нем начали нарастать кристаллы, все увеличиваясь и увеличиваясь. Войска все прибывали и прибывали, а прямо на вытянутой гряде низких пологих холмов занимали позиции валашцы. Кажется, готовилась большая битва, может, даже последняя.

4

Аххе считал, что каждый его подчиненный должен знать смысл тех приказов, которые он выполняет. Правильно, так любой хороший командир думает. Поэтому, в очередной раз собрав сотников, он сказал:
– Противник ищет решающей битвы. – Полковник заложил толстые руки за спину и покачивался с носков на пятки, при этом было слышно, как поскрипывают его новые сапоги. – Запасы у них тают, пополнять их в достаточном количестве не получается, время работает на нас. Войска Городов и Дикого Барона начали маневры на юге и юго-западе страны, сил на одновременное отражение у Радо Сарежского нет, единственная надежда – разбить нас по частям. Последняя карта, последний бросок костей.
Аххе оглядел молча слушающих подчиненных, кивнул каким-то своим мыслям, затем продолжил:
– Позиция у валашцев лучше, они занимают высоты. Но у нас численное превосходство, хоть и небольшое, а также мы сыты, у нас хватает и патронов, и снарядов. Место нашему полку по диспозиции отведено на правом фланге… где мы сейчас и находимся. – Он вроде как шутке ухмыльнулся. – Какие будут приказы дальше – не знаю, просветить вас не могу. Думаю, что будут такими, какие обычно дают лучшим рейтарам войска. Об этом подумайте. Идите к сотням, поговорите с людьми, пусть будут готовы. Завтра мы должны показать все, что умеем. Если все сделаем правильно, то война закончится.
Ощущение грядущей битвы висело в воздухе грозовым облаком. Даже бойцы моей сотни, вроде бы прошедшие огонь и воду наемники, были непривычно сосредоточены, в лагере не слышно ни шума, ни песен. Кто оружие чистит, кто снаряжение чинит, кто еще чем-то нужным занят. Что-то будет, скоро что-то будет.
У палатки Барат меня встретил, сказал:
– Старший, я твоего Кузнеца почистил, сияет как самовар.
– Спасибо. – Я хлопнул своего вестового по плечу. – Сам-то готов?
– Да я уже ко всему готов, старший, – засмеялся он. – Что бы ни случилось. Когда начнется?
– С рассветом, похоже. Выспись. И не ешь с утра, сам знаешь.
Собрал взводных, поговорил. О чем? Да ни о чем, чтобы просто готовы были. Люди все опытные, ничего я им нового не открою. Бой так бой, отдых так отдых. Завтра – бой. Вот и все. Поставил задачи, а потом все спать разошлись.
У сотника палатка своя, пусть и маленькая. Можно лечь, закинув руки за голову, подумать. Появилась возможность закончить свой путь честным солдатом, в честном бою? Может, и так. Хотя мне бы еще смерти Орбеля дождаться, я его пережить клялся. Глупо в таком клясться, не моя на то воля, долго жить или недолго. Да и зачем мне долго? Что мне тут с этим «долго» делать? Нечего, совсем нечего. Подохнет Орбель – и незачем дальше жить будет, сам смысл существования потеряется. Я сейчас как инструмент, для единой работы предназначенный: сделал ее – и можно выбрасывать.
Проснулся рано, еще до горниста, и быстро, со странно свежей головой для такого времени. Сел как подкинутый, потряс головой. Внутри словно сжалось все – сколько ни воюй, а все равно каждый раз вот так, все нервы на кулак намотаны. К подъему даже умыться успел, потом кофе напился, но есть не стал, как и все остальные, кто раны в живот опасается.
Потом началась суета и беготня. Люди забирались в седла, десятки строились во взводы, взводы – в сотни, из сотен собирался полк, вытягиваясь на плацу в длинную линию. Затем линия превратилась в колонну, и полк, оторвавшись от своих обозов и лазарета, оставшихся в лагере, на рысях пошел туда, куда направила его воля полководца.
С юго-запада доносилась артиллерийская канонада, клубы пыли и дыма поднимались над линией холмов, затягивая голубое утреннее небо. В распадке между холмами горела деревня, вся, даже сады пылали. Навстречу нам по дороге брели редкие беженцы из тех, кто, наивно надеясь на лучшее, оставался в своих домах до последнего момента. Брели, неся на себе узлы или толкая тележки – лошадей давно ни у кого не осталось, здесь уже давно всем правил голод.
Валашская артиллерия отвечала рисской редко и мало, думаю, что оставшиеся снаряды они берегли на сам бой, давая возможность пушкарям из Рисса избивать их позиции. Маневры противника нам видны не были, да и свои собственные с позиции сотника понять трудно. Полк прошел за линией фронта, после чего разместился в распадке между двумя линиями холмов, ожидая дальнейших приказов. Лошадей держали под седлом, личный состав от них не отходил – только дай сигнал, и через пару секунд полк помчится куда прикажут.
– В резерв определили, это неплохо, – сказал подъехавший ко мне сотник Эйрик Длинный – немолодой, лет пятидесяти уже, худой и высокий северянин со шрамом от сабельного удара через все лицо. – Глядишь, и достанется только отступающих гнать.
Я пожал плечами:
– Не думаю. Армия рисская, а полк бакенский, что, его беречь станут?
– Тоже верно, – равнодушно согласился Эйрик.
Я хотел добавить, что мы в бакенском полку вообще ничейная сотня, да не стал. Эйрик и сам все понимает.
Канонада усилилась, а сквозь нее уже пробивалась винтовочная трескотня. И вроде как протяжное «а-а-а-а!» – пехота где-то в атаку идет, неподалеку от нас. По моим прикидкам выходит, что основной удар рисских сил нацелен на левый фланг валашской армии, а нас здесь если и держат, то для того, чтобы вовремя успеть ввести в прорыв, отрезать противника от путей отступления. Так, по крайней мере, по военной науке выходит.
Так бездельничали примерно до полудня. Похоже, что первые атаки риссцев были отбиты. На правах сотника отъехал в сторону, поднялся на холм и оттуда увидел санитарный обоз, идущий в тыл. На телегах вповалку лежали раненые. Много раненых. Много белых бинтов с красными пятнами на них. А навстречу обозу торопливо шла пехота, штыки покачивались над строем. Совсем рядом разворачивалась батарея тяжелых пушек, бегали расчеты, коноводы уводили лошадей в укрытие. И вскоре пушки ахнули залпом, послав тяжелые снаряды куда-то туда, за горизонт.
А пыль и дым закрывали уже небо. Но полковник Аххе, недавно ускакавший в штаб, вернулся даже довольным, из чего я заключил, что вижу события как-то неправильно. Может, мы и не на направлении главного удара стоим, а там, где наносится ложный, от которого, кроме потерь, ничего и не ждут. А так битва идет как планировалось. В общем, он так и сказал, когда снова собрал сотников.
Приказ строиться пришел к нам примерно через час. Мгновение – и полк в седлах. Рука пробежала по рукояткам револьверов, по шашке, торчащей из пристегнутых к седлу ножен, коснулась приклада карабина. Посмотрел на Барата, привычно занявшего место сзади и слева, посмотрел на сотню – да, эти готовы, лица мрачные, но спокойные.
Тронулись, пошли шагом, затопали копыта по мягкой земле. Пока спешки нет, пока не в бою мы – силы лошадей беречь надо, потом каждый их вдох капли твоей крови стоить может. Все колотят и колотят пушки, словно взбесившиеся великаны долбят землю каменными молотами. Гарью уже везде пахнет, нанесло с пожаров.
Когда дошли до места недавнего боя – перешли на рысь. Колонна скакала мимо трупов рисских солдат, погибших в атаке, – рваные и окровавленные мундиры, похожие на груды тряпок тела, повисшие на рогатках и проволоке – какие-то позиции валашцы все же успели оборудовать. Затем пошли уже больше валашские трупы, их мундиры, их винтовки. Почему на поле боя всегда так много рваной бумаги? Несет ее ветер, смешанный с дымом, сбрасывает в опустевшие окопы.
Навстречу небольшую колонну пленных прогнали, подгоняя их штыками, снова обоз с ранеными, над ним стон стоит, на повозках только тяжелые, легкие своим ходом идут, поодиночке и маленькими группками по обочинам.
Затем снова остановка, рядом с дорогой, ожидаем чего-то. Прямо за нами строится давешний полк конных егерей, за ним еще один, отсюда не видно, что за часть. Всерьез кавалерию собирают, готовится что-то.
Затем снова тронулись, уже полями, по проселкам, заметно забирая к северу. Тут уже и мне понятно стало – послали в обход. Дошли так в походном порядке до крошечного городка, название которого так и осталось мне неизвестным, где наткнулись на довольно плотный ружейный огонь, поддержанный к тому же двумя картечницами, тарахтевшими, как швейные машинки. Перестраиваться в боевой порядок пришлось под огнем, неся потери, но Аххе поступил правильно, без всякой подготовки послав полк в атаку – такого противник и здесь не ожидал. Рывком достигли крайних домов, попали под огонь из окон и из-за заборов, спешились, пошли в атаку так, местами до рукопашной доходить начало.
Моя сотня наступала двумя параллельными улицами, постоянно попадая под обстрел из окон. Один такой дом мы забросали гранатами через окна, а когда вломились внутрь, то увидели, что стреляли в нас не только солдаты, но и несколько человек в обычной одежде – местные. Мы уже шли через коренные валашские земли, и ненавидели риссцев тут всерьез.
Рейтары теперь вытаскивали из домов всех, кого в них находили, мужчин стреляли на месте, а женщин и стариков гнали в сторону позиций противника, наступая за ними следом. Но прикрытия это давало немного, валашцы со своими не церемонились, косили пулями всех подряд. Те мирные, кто не успел уйти, оказались между двух огней, и мало кто уцелел из них, как мне кажется.
Сил у противника в городке оказалось немало, бой затянулся, нам удалось выбить пехоту противника с южной окраины и из центра, но на северной они закрепились. Исход боя решили конные егеря, обошедшие город и атаковавшие противника с севера. Валашцы начали отступать, оставив заслоны в нескольких крепких каменных домах, но неудачно – большая часть конных егерей охватила город еще дальше и перерезала дорогу. Почти все отступавшие по ней полегли, пытаясь пробиться к своим.
Идущий следом конно-стрелковый полк продолжил наступление, дав нам возможность перегруппироваться, забраться в седла и выступить дальше, оставив горящий, разрушенный и заваленный трупами городок за собой. Аххе сам встал во главе полка, у знамени, повел всех за собой.
У небольшого лесочка, разделявшего пополам обширное поле, мы вновь столкнулись с противником – кавалерийской частью, отступавшей откуда-то с северо-запада. Два шедших с нами полка уже оторвались и ушли вперед, так что в наступление перешел только наш рейтарский.
Атаковали в конном строю, и уже подойдя ближе, увидели, что судьба свела нас с «Синими Соколами» – лейб-драгунами, лучшими из лучших у валашцев, особо отличившимися в уничтожении вольных. И когда я делал первый выстрел из длинного рейтарского револьвера, мне подумалось о том, что стреляю я сейчас за весь свой погибший взвод. Тот взвод, что прорывался со мной с места гибели всего нашего полка к городку, к форту, только для того, чтобы хоронить в крепостном рву убитых родных.
Словно что-то помогало мне в этом бою, направляя руку. Никогда еще не было у меня такой железной уверенности в себе, никогда не была так тверда рука, державшая оружие. Первый же выстрел ударил картечинами в лицо драгуну, выбив его из седла, второй вышиб следующего, угодив в грудь, – ни один не пропал. Я даже не знаю, сколько валашцев мне удалось свалить в этой схватке – конный бой скоротечен, враги скачут сквозь порядки друг друга, норовя успеть убить побольше врагов. Когда мы развернули лошадей, остатки валашского полка удирали, наплевав на гордое звание гвардейцев. И меня чуть не трясло от ликования, когда я увидел, что навстречу убегающим драгунам несутся наши конные егеря. Окружив, «Синих Соколов» истребили до последнего человека.
Нашим трем полкам удалось прорваться далеко на коммуникации валашцев. За нами шла пехота, занимая позиции, очищая от сопротивляющихся городки и деревни, каких тут было много, места населены густо. К вечеру мы заняли позиции практически в тылу армии противника, по кромке березового леса, начав окапываться и располагать артиллерию. Аххе же сказал:
– Если эту позицию удержим – войне конец. Они окружены.
От моей сотни осталось пятьдесят два человека, из полка выбыла почти половина личного состава. Но уныния не было, мы побеждали, и это было заметно уже каждому. Среди ночи к нам снова подошло подкрепление – две батареи конной артиллерии и два эскадрона наемной кавалерии, тоже рейтары. Аххе сразу расположил их на позициях, сняв большую часть своих людей и отправив их на отдых – к этому моменту все с ног валились. А лошади так и вовсе были измотаны до последнего предела. Моей сотне пришлось выслать разъезды – подхода противника ждали в любой момент.
Первые валашцы появились с рассветом. Колонна уставшей, грязной, оборванной пехоты двигалась по дороге, явно не ожидая никого встретить. Первые снаряды, разорвавшиеся среди их строя, вызвали панику. Похоже, противник был совершенно измотан и деморализован. Но все же командирам удалось их как-то организовать и в тесном, чтобы не разбежались, строю погнать на наши позиции. Шрапнель косила валашцев десятками, оставляя тела валяться в поле неряшливыми снопами, стрелки выцеливали вражеских солдат одного за другим, всаживая в них пули. Атака захлебнулась, пехота начала отступать, а наступление под обстрелом орудий превратилось в бегство.
Такие столкновения продолжались до самого вечера, но ни одной по-настоящему серьезной атаки уже не было. Думаю, что остатки вражеской армии, оказавшись в кольце, слепо тыкались во все стороны в поисках выхода, но найти его не могли. А к ночи подошла пехота, сменившая нас на позициях, а полк был выведен в тыл.

5

Как-то не так я представлял себе гибель валашской армии. Я ожидал увидеть великую битву, увидеть падение династии Орбеля, а нас судьба вела по ее краю, само сражение оказалось от нас в стороне. Хоть повоевать и пришлось, это утро в строю встретила лишь половина тех людей, что выступила с нами из лагеря. Дешево победа не досталась никому.
Я все ждал пленения Орбеля, но потом услышал, что князь обратился в бегство с приближенными и личной охраной и, ускользая из сжимающихся клещей, ушел в горы, надеясь отсидеться там. В горах, если тебя опекают местные, скрываться легко, можно всю жизнь прожить.
Неожиданно в расположении полка появились Злой с Тесаком и Хрипатым, после чего меня вызвал Аххе и сказал:
– Жаль, сотник, но тебя от нас забирают. А мне с тобой воевать нравится. После победы всегда рад буду увидеть тебя в Бакене, звание первого сотника в моем полку могу пообещать сразу.
И руку протянул.
Опять закончилась честная служба. Но расстроиться не успел, Злой шепнул на ухо:
– Орбеля ловить будем, понял? Без Круглого опять никак, то давят его, то опять на поклон бегут, мол, помогай.
Остатки сотни быстро собрались, построились и поскакали за троицей головорезов, куда те ведут. Вести нас недалеко пришлось, до основного лагеря, где дожидался Арио, сидевший в коляске. Увидел меня, ухмыльнулся, протянул руку:
– Не судьба нам с тобой, сотник, друг без друга гулять. Поехали.
– Куда теперь?
Он глазами показал на кожаные мешки, кое-как сваленные на дно его экипажа.
– Золото здесь, Арвин, тебе его охранять надо.
– Для горцев?
– Ты всегда был сообразительным. Орбель уходит к ним, но… Орбель уже слаб, а горцы не любят слабых вождей. Они способны пойти даже за тем, кто утопит их в крови и будет вырезать деревни, но он должен быть сильным. Идти за сильным – честь. А слабые для них пища.
– Или товар? – уточнил я.
– Или товар, – кивнул Арио, откидываясь на спинку сиденья. – Как в нашем случае. Времени на отдых нет, выступаем сейчас.
– Мы отдохнули.
– Ну так и пошли. Маршрут Злой знает, а ты службу организуй как положено.
– Я понял.
С Арио было всего трое людей – неизменные Злой с Тесаком и Бейвер Хрипатый. Впрочем, большими компаниями он редко путешествовал. Хрипатый сидел в коляске за возницу, его лошадь бежала следом в поводу. Тесак скакал рядом, ну а Злой, по обыкновению, оказался рядом со мной.
И вновь дорога, и вновь вокруг следы войны. Закончившаяся битва прошла здесь косой, сметая с земли всякую жизнь. Разрушенные дома, сгоревшие сады, пустые поля. Трупы валашцев еще никто не убирал и не хоронил, так что попадались они на каждом шагу. Хватало и виселиц, давно превратившихся в привычный атрибут пейзажа. Скорее странно, когда их не видать, тогда что-то неправильно.
Опасности со стороны валашской армии уже нет, она разбита, пленена или бежала, но мародеры есть и есть дезертиры. На дорогах выставлены рисские заставы, а больше никто никуда не идет – любое движение запрещено. Поедет крестьянин с телегой – телегу с лошадью изымут, а самого его хорошо если не в петлю, на сук, а только изобьют.
Все притихло, все вокруг в страхе. Когда прошли разоренные земли – лучше особо и не стало, деревни как вымерли, прячутся жители. Хотя, надо отдать должное, князь Вайм бесчинствовать не давал особо, да и про армию Вергена говорили, что та уже уходит с захваченной земли. Для Вайма эта земля уже своя, а свое разорять не станешь.
Опять ночевки в пустых местах, Арио настоял, чтобы никто лишнего не сболтнул или в какую историю не влип, заглянув, например, в кабак. Столицу Валаша, Эбиден, куда уже переместился штаб барона Брангского, мы прошли ночью, не задерживаясь. Город удивил своими размерами, богатством храмов – и бедностью окраин. Такие трущобы в иных местах еще поискать. По улицам Эбидена в это время только патрули ходили, мерно печатая шаг, к страху новых подданных князя Вайма.
Снова дорога, снова деревни. Мост через Быструю – границу бывших земель вольных. Аж сердце защемило так, что думал все – выпаду сейчас из седла да и помру. Кроме Барата, никто ничего не заметил, а Барат… думаю, что просто понял.
– Почти приехали, – оповестил меня Злой. – Тут деревенька есть одна, в ней и остановимся.
– Кто надо нас сам найдет?
– Там знать дадут… кому надо. – Он размотал шемах и утер им лицо – становилось непривычно для этого времени года жарко.
– А в Арио снова нужда возникла, как я вижу?
– Да куда без него? – вроде как даже удивился вопросу Злой. – У него контактов и связей по всем этим землям столько, сколько ни у каких «верных» и через двести лет не будет.
– Не будет, – согласился я. – Но им и не надо. Это все, что вокруг, уже одной державой стало. Тут не шпионы нужны, а охранители. Боюсь, что с Круглого нашего хотят последнюю службу получить.
– С чего это? – удивился такому моему заявлению Злой. – Кому надо, тот знает, что без Круглого и Вайму князем не бывать.
– Ты что, не понимаешь, что это и есть главная вина Круглого? – Я пригнулся к своему спутнику, стараясь говорить тише, хоть мы и ехали чуть впереди основного отряда, отстав от передового дозора. – Сам князь всегда будет знать, что Круглый его сделал. Каждый день видеть – и помнить об этом. И при этом Вайм намерен править безраздельно и беспредельно, так? Почти богом здесь быть. И жизнь Круглого уже в его руке.
– И что ты хочешь сказать?
– Сказать хочу то, что вам всем, вместе с Круглым, надо собирать манатки и уходить в другие земли. Как только с Орбелем закончим. Иначе не жить вам. Ты что, думаешь, что «верных» просто так придумали? Это новые псы, ранее никчемные, у них задача одна – рвать того, на кого Вайм укажет. Скажи, Бирр в «Усадьбе» хорош был?
Злой закусил губу, покачал головой, потом сказал сквозь зубы:
– Что в нем хорошего? Арио его особо не пускал никуда. Так, середнячок.
– А теперь он прямо к князю с докладом ходит. Для чего его так вознесли?
– Чтобы на коротком поводке всегда был, понятно для чего.
– А может быть так, чтобы злого пса растили, но ни на кого не натравливали?
Злой молчал долго, потом сказал:
– Не хочу я в это верить, Арвин. Ты меня знаешь, я за совесть всегда служил, самому мне ничего не нужно было. Взял Вайм все эти земли под свою руку – считай, что моя мечта сбылась. За что меня псам бросать?
– За то, думаю, что у тебя такая мечта была, помочь Вайму все это забрать.
– А надо?
– А надо, чтобы ты мечтал за Ваймом бежать, куда тот скажет. Не надо ему таких… чтобы сам мечтал, без разрешения. Изменится теперь все, нет у Вайма сильных врагов, так что он теперь умных давить начнет. И самостоятельных.
Вот так, поговорил я тогда с Велимом Младшим, заронил он семена. А посмотрел я вокруг, на войну, на разорение – и семена дали побеги. И сам удивился, насколько просто и ясно все. Нет ничего величественного и непостижимого во власти. Правит миром все та же жадность, ревность, зависть, хоть бывают с ними рядом и мудрость, и прозорливость, и желание блага своей стране. И зачастую уживается все это рядом. И сейчас уже странно видеть, как Злой, всегда умный, не может понять таких простых вещей. Почему их вообще почти никто не понимает и закладывает какой-то сложный смысл в простые помыслы?
Нет ничего сложного.
Тракт вдоль Быстрой нас вывел к предгорьям, потом Злой показал на узкую и мало наезженную дорогу, на которую мы и свернули. Шла она уже вверх, но в горы не завела – мы выехали в просторную долину, в середине которой, прямо на хрустально чистой реке, расположилась деревня, выстроенная в традиционном горском стиле – каменные дома, каменные заборы, узкие улочки, образующие лабиринт, – настоящая крепость. Горцы часто воюют друг с другом, по любому, даже малому поводу, вот и строятся таким образом.
Вообще раньше никаких «горцев» в этих местах не было. Была одна земля, один народ, от которого мало кто остался после того, как Старый мир сам себя сжег в огне невиданной войны. В Темные годы люди жили племенами, воевали друг с другом, даже жрали друг друга, как говорят. И некоторые из таких племен перебрались в горы – привлекли их труднопроходимые дороги, по которым мало у кого получилось бы прийти в набег, горные долины, в которых можно было пасти скот, чистая вода с ледников. Но дальше вышло так, что население увеличилось и воды с долинами на всех хватать не стало – скудны все же горы. И тогда племена начали друг с другом воевать. Постоянно, традиционно, с самого детства друг друга стреляли и резали. И стали горцы опытными и безжалостными бойцами.
Дальше – больше. Не в силах прокормиться с земли, начали они наниматься к окрестным владетелям уже появившихся княжеств на службу. Служили всегда честно, никогда не переходили на другую сторону и не бросали нанимателя в самом жалком положении. Горцев ценили, служить приглашали, а для тех это и вовсе традицией стало. Но никто из них почти никогда не оседал на новом месте. Отслужив, все возвращались домой, в похожие на крепости горные села. Где рассказывали истории о битвах и грабежах, вдохновляя мальчишек.
Из-за того, что у горцев не бывало политического интереса и связей в княжествах, владетели брали их в свою охрану. Так же поступил и Орбель Второй, большая часть личной охраны которого состояла как раз из горцев. Но просчитался он в главном: горцу почетно охранять князя. А бывшего князя уже не так почетно. Да и перспективы туманны: как он дальше платить будет? И еще момент: кому бы горцы ни служили, слово старейшин и вождей своих племен для них важно. Подчас важнее всего другого. Разве что в основном слово было одно: «Служи верно, не позорь нас». Но ведь сейчас-то кому служить?
Все верно просчитал Арио, как всегда. В чем его беда.
В саму деревню мы не пошли – дождались, когда оттуда прискачут трое всадников, двое пожилых и молодой, после чего Арио скомандовал, чтобы мы разбивали лагерь в поле, у самой речки. А мы с радостью, устали все от долгого марша, и погода сейчас хоть куда – сухо и солнечно.
– Приехали, – сказал Злой, с кряхтением спешиваясь. – Теперь только ждать.
– Все всё знают?
От долгой скачки я тоже устал так, словно возы с камнями на себе таскал. Спрыгнул на траву, нагнулся, растягивая затекшую спину, потом выгнулся назад.
– Они тут понятливые, когда разговор про деньги. Он им сейчас намекнет, а дальше уже все само пойдет. Да они уже поняли наверняка, зачем нас сюда еще могло принести?
– Это точно.
Тут и убогий умом догадается, что нам нужно. Горы большие, да слухи в них быстрее эха разбегаются. Наверняка каждая корова на пастбищах знает, что где-то здесь пытается укрыться беглый князь, бывший владетель этих мест.
Сотня неторопливо и сноровисто разбивала лагерь, кашевары уже трудились у костров. Подошел мой новый главный обозный – некто Раллен, невысокий, пузатый и краснолицый, испросил разрешения направиться в село закупить провиант, но я его не отпустил, пусть пока все на месте будут.
Арио выглядел спокойным, сидел на расстеленном пледе и просто книгу читал, время от времени задумчиво поглядывая в сторону села. Злой украдкой кивнул в его сторону, шепнул:
– Если сегодня на ужин позовут, то местные готовы обсуждать условия. Вот и ждет.
– А почему именно в это село приехали?
– Здесь вроде как столица того самого племени, которое Орбеля охраняет.
– Арио тут знал кого-то?
Злой засмеялся, покачав головой:
– Не нужно никого знать. Горцы люди практичные, за идею в драку не лезут, только за деньги. Увидели нас, сразу поняли, зачем мы тут. Сейчас обсуждают между собой, что с нас потребовать можно, а потом, если договорятся, позовут.
Прошло еще часа два, и из села выехали двое всадников, которые сразу погнали коней в галоп, направляясь к нам. Обоих уже видел – старик и молодой, второго старика видно не было. Молодой спешился первым и успел придержать повод коня старика, вроде как подчеркнув статус того перед нами. Старик же степенно подошел к неторопливо поднявшемуся Арио, сказал:
– Мы приглашаем вас разделить с нами хлеб и дать нам возможность проявить свое гостеприимство.
Арио кивнул коротко, сказал в ответ:
– Благодарим за приглашение, – после чего уже к нам повернулся, сказав: – Арвин и Злой – вы со мной.
Поехал он в село верхом, Хрипатый помог забраться в седло – рука у Круглого пока еще почти не действовала. Ехали шагом, нагоняя себе солидности, насколько я понимаю – почетный гость спешить не должен. У самой околицы нас встретили еще двое всадников – крепкие, в традиционных горских накидках, вооруженные каким-то невероятным количеством револьверов и карабинами. Они образовали что-то вроде почетного караула, поехали сзади. Молодой, приехавший со стариком, показывал дорогу.
Строили село и вправду на манер крепости. Ни одной прямой улицы, каждый прямой участок упирается в каменную стену с бойницами, из которых продольным огнем можно врага косить без промаха. Дворы смыкались друг с другом, куда вели ворота и калитки – не зная и не поймешь, бесполезно. Но на улочках было людно, играли дети, глядя на нас с любопытством, спешили по своим делам женщины и девушки, занимаясь домашними делами, мужчины же больше по хозяйству трудились. Или где-то воевали.
Еще удивился, сколько кошек в селе, на каждом заборе развалились, глядя на нас презрительно.
Приняли нас в доме старика, которого звали, как оказалось, Хоргом – как сотника моего покойного, которого я сменил. Дом был просторным, в комнатах с каменными полами прохладно. В большой комнате на стене висят винтовки, карабины, револьверы, сабли и кинжалы – большой набор. Все из трофеев, горцы по обычаю так только трофеи выставляют, своим оружием хвастаться не принято.
И еще здесь пахло едой. Много еды был выставлено на столы – мясо, рыба, сыр, овощи, вино и пиво. Значит, хотят о чем-то договориться с нами, если гость не желателен, то горец может предложить просто воды. Это как предложение уехать и никогда больше не возвращаться, только вежливое.
Стол низкий, вокруг него укрытая коврами широкая лавка – хочешь сиди, а хочешь и откинься на подушки, кому как удобно. Прислуживает за столом жена старика и две молодые женщины. У горцев женщины на равных почти, но когда разговор важный и гости официальные, те с гостями за стол не садятся, просто не принято. Одни мужчины собрались, все больше немолодые. И с ними двое средних лет, явно из бойцов, и такое впечатление, что они откуда-то спешно прискакали. О делах пока не говорит никто, опять же не принято. Жена хозяина из дымящегося горшка навалила каждому в небольшую пиалку кукурузной горячей каши, а хозяин своими руками бросил в пиалы по куску копченого сыра – знак гостеприимства. У горцев эта каша с сыром вместо хлеба, хотя лепешки они тоже пекут, вон целая гора свежих и горячих на деревянном блюде выложена.
Молодой, как оказалось, младший сын хозяина, обошел всех с кувшином, наливая вино. Хозяин взял свой бокал, поднял, сказал коротко:
– За дорогих гостей.
Все выпили. Потом ели, опять же ни на шаг не приближаясь к цели нашего визита. Говорили о погоде, урожае, лошадях – даже о войне почти что ни слова. И только когда все были сыты, а дочь и невестка хозяина разливали по чашкам душистый чай, старый Хорг приподнялся с подушек и сказал:
– Были бы рады узнать, что привело к нам дорогих гостей? Не нужна ли помощь? Есть ли у них кров и есть ли пища в дорогу?
Арио степенно кивнул, тоже уселся, поднявшись с груды подушек, которые затолкали ему под спину, как раненому, для удобства.
– Я говорю не сам, а словами моего владетеля, князя Вайма, под чью руку отошло Валашское княжество… за исключением разве что гор. – Он улыбнулся.
Все поняли все правильно – гость был вежлив и польстил хозяевам. Но считать, что он говорит правду, совершенно необязательно. Не всегда нужно говорить правду, лучше говорить то, что хотят слышать. А правду и так все знают.
– Что хочет владетельный князь Вайм от нас?
– Его владетельное высочество заинтересован в добрых отношениях с новыми поддаными. – Арио выдержал паузу, дав горцам с каменными лицами осмыслить фразу. – И жителей этих гор он выделяет особо. – Это уже сахару в горький настой подсыпал. – Но сейчас горы дали приют злодею человечества Орбелю, – Арио подчеркнуто пропустил и титул, и даже приставку к имени «Второй», – запятнавшему себя многими преступлениями и гонениями на веру.
Горцы все больше склонялись к обновленцам. Орбель это знал, но пока избегал что-то против них предпринимать. В отличие от вольных, добраться до горцев было труднее, но думаю, что рано или поздно их ждала бы такая же судьба.
– Его владетельное высочество ждет, чтобы жители гор проявили добрую волю по отношению к нему, как олицетворению новой власти и нового порядка в Валаше, а также сопредельных землях. И выдали Орбеля как доказательство этой доброй воли.
– За добро обычно платят добром, – чуть поднял бровь Хорг.
– Об этом его владетельному высочеству известно, – вежливо улыбнулся Круглый. – Поэтому он приказал мне известить вас, что если вопрос со злодеем человечества Орбелем разрешится к его удовлетворению, то ваша область, по границе гор, будет выделена в Область Племен, где никто не будет покушаться на власть вождей ваших племен. Вы же со своей стороны будете лишь обязаны гарантировать порядок на ваших дорогах и отсутствие разбоя. Никто не будет покушаться на ваши традиции.
Горцы начали переглядываться и шептаться. Предложение было щедрым, при Орбеле было хуже. Арио же продолжал:
– Ваши воины будут приниматься в войско как и раньше, но выходя в отставку, станут получать больше денег. Дети вождей будут приближены ко двору с сохранением статуса.
Горцы опять довольно зашептались, не понимая, какую бомбу закладывает под их уклад Вайм – дети привыкнут к праздной и роскошной жизни, а потом возглавят племена, которые покажутся им уже неотесанной деревенщиной после столичной публики. Но они этого пока не поняли.
– Если вы сможете изловить и передать нам Орбеля, – Арио уже намеренно обошел тот факт, что горцы его и прячут, – то я передам вам взамен двадцать тысяч золотом.
Огромные деньги! Даже для столиц, а горцы никогда богаты не были. Шум в комнате усилился, возбуждение в воздухе как облако висело.
– Те валашцы, что по долгу службы и клятве верности пошли за Орбелем, уже помилованы. Они вольны вернуться к своим семьям.
Арио выдержал паузу, потом добавил:
– Если они решат встать на защиту Орбеля, то я обещаю: мы узнаем имя каждого. А потом все его родственники будут раздавлены в виноградном прессе, один за другим. Так сказал князь Вайм, а все знают, что слово свое он держит всегда. Если горцы тоже встанут на защиту Орбеля, его владетельное высочество объявит вам личную войну. Все сношения с горами будут считаться преступлением, каждый горец – преступником, подлежащим смерти.
– Ты еще здесь не хозяин, – вскинулся кто-то из молодых. – И грозить тем, кто пригласил тебя в свой дом…
– Будет лучше, если я повторю это все слово в слово, выйдя за порог? – прервал его Арио. – Что-то изменится? Я не произношу эти слова, я их только передаю, решать не мне. У вас есть выбор – свобода и покровительство самого могущественного правителя этого мира – или объявляйте его своим врагом. Тогда война. Все или ничего.

6

Нас не прогнали, а продолжали и дальше принимать как почетных гостей. Потом мы еще три дня ждали в лагере. Видно было, как время от времени группы всадников уходили в горы, такие же группы появлялись оттуда – в селе явно шли активные переговоры между племенами. Нас каждый день приглашали разделить трапезу, но мы вежливо отказывались. А хозяева не настаивали – нам пока ничего не ответили, и невежливостью это не считалось.
На третий день, примерно в обеденное время, в лагерь приехал Хорг в сопровождении еще четверых очень важных, осанистых стариков, при этом все еще ловко сидевших в седлах. Кивнув, он как должное принял помощь Хрипатого, придержавшего его коня, слез с седла, затем подошел к Арио, сопровождаемый спутниками.
– Когда ты сможешь дать нам золото?
– А когда я увижу преступника?
Арио даже имя не стал произносить, чтобы лишний раз не напоминать горцам о том, что разговор все же идет о их правителе, хоть и бывшем, который теперь превращается в предмет для торга.
– Ближние Орбеля могут уйти?
– Могут. Их не будут преследовать.
Ближних у Орбеля не было – он вдовец, а его сын еще младенец, претендовать на трон он пока не может. А когда вырастет… еще и вырасти надо. Да и много облаков к тому времени проплывет над головами.
– Скажи, когда золото будет у тебя, и тогда мы приведем Орбеля, – солидно сказал Хорг. Арио просто молчал и глядел ему в глаза, и тогда вождь добавил: – В этом я клянусь Братом, Сестрой, их милостью и своим посмертием. И клятву не нарушу.
– Золото здесь. – Арио показал на свою палатку, хотя на самом деле мешки лежали в коляске. – Привозите.
По лицам молча стоявших вождей промелькнула тень досады: горцы, оказывается, были прямо рядом с кучей золота, но так его и не отняли. Не думаю, что они об этом конкретно подумали, никто не решился бы захватить золото победившего Вайма и рассчитывать с ним сохранить мир, но такова их натура – разбойничья.
– Мы привезем его скоро, – кивнул Хорг важно, после чего добавил: – Старейшины пока останутся с вами как заложники. Никто не нападет.
Старики разом кивнули.
Обычай для горцев привычный. Клятвы клятвами, но до конца они даже друг другу не доверяют. Скорее они друг другу даже меньше доверяют, чем кому-то еще, не зря между племенами вечная вражда, но сейчас они вынуждены действовать вместе.
Хорг ускакал, а я объявил сотне полную готовность. Понятное дело, что на такой позиции, которая со всех сторон простреливается, удержаться всего полусотней даже очень хороших бойцов против множества горцев мы не сможем, но не ждать же судьбы просто так? А так надежда больше на клятву Хорга.
Неужели теперь действительно все? Месть моя завершена? Вайм изжарит Орбеля – и что дальше? Странное ощущение возникло – вроде шел, даже бежал куда-то, трудно и долго, вроде и дошел – а там ничего нет. Вообще. Чистое поле – и ничего больше, до самого горизонта. И ты пытаешься отдышаться, оглядываешься вокруг и не понимаешь, что вообще вело тебя сюда?
Месть свершилась. Почти. Но свершится. Никто не даст мне самому перерезать князю глотку. Если его отдадут – я смогу, но… так нельзя. Потому что я выполняю приказ, который принял. Я не нарушаю приказы, я или встаю в строй и подчиняюсь им, как сейчас, или не встаю. Но теперь я в строю. Да и какая разница, чья рука убьет Орбеля? Уверен, что смерть в руках палача будет страшнее стократно, чем от моей руки.
Почему не радостно? Почему я ничего не чувствую вообще? Что не так?
Повернув ладонь к себе, я разглядывал длинный белый шрам от разреза ножом. Отсюда лилась кровь на могилу моей семьи, когда я произносил слова самой страшной клятвы в моей жизни. Чего я жду? Шрам засветится и подаст знак? Или мне какое-то знамение нужно?
Что мне делать дальше, если нет больше никакого смысла в моем существовании? Пуля в лоб? А револьвер не выстрелит, я знаю, осечка будет, как тогда у Нигана, потому что это неправильно, не должен я уходить так. Бесчестно для воина, который не ранен и которому не грозит плен. Если ты жив – ты чего-то еще не сделал в этой жизни. Не успел еще. Поэтому и жив, судьба не слишком бережет совсем лишних людей. Другое дело, что многие до конца жизни не понимают, зачем существовали столько лет, но это уже не вина высших сил – они свою часть договора выполнили, дав тебе продышать ровно столько, сколько отпущено судьбой.
Что я не сделал?
Орбеля привезли большой толпой, похоже, что верхушки нескольких племен присутствовали в полном составе. То ли не хотели момент падения бывшего князя пропустить, то ли боялись за справедливый раздел золота. Скорее всего, и то и другое.
Сам Орбель оказался седым, высоким, худым человеком с короткой бородой, одетым в шитый золотом мундир сотника «Синих Соколов». Он не был связан, но рядом с ним безотлучно стояли двое крепких горцев средних лет. Не из его охраны, те или постеснялись здесь появиться, или уже сменили мундиры. Орбель молчал и никому в глаза не смотрел.
Даже не верится, что вот этот сутулый и краснолицый человек нездорового вида однажды решил убить весь мой народ. И убил. На всякий случай. Потому что мы ему не нравились, хоть и защищали границу его княжества честно уже многие поколения. Именно он приказал стрелять тем пушкам, что разнесли ворота форта, тем винтовкам, чьи пули исклевали стену за бойницами, именно по его приказу штык приколол тело моего сына к воротам. Потому что ему так захотелось.
Я повернулся и ушел в сторону, провожаемый понимающим взглядом Злого. Он знает, он понял. Он сам из таких… может, даже еще страшнее была его судьба.
Звенело золото, которое считали и сразу раздавали вождям, пахло пылью и лошадиным потом. Орбеля отвели в коляску Арио, где Хрипатый ловко сковал его наручниками с тонкой цепью – бывший князь теперь полностью соответствовал статусу изловленного преступника. Теперь только суд, быстрый и пристрастный. И приговор.

Сон 

Я пытаюсь уйти от человека, которого не могу узнать и не могу разглядеть. Он даже не идет, я не видел, чтобы он сделал хотя бы шаг. Он просто стоит, протягивая руку в мою сторону, словно приглашая ее пожать. Я бегу от него через темное поле, пока не кончаются силы, оборачиваюсь – а он все так же стоит, почти совсем рядом, и каждый раз оказывается все ближе и ближе.
И я его боюсь. Боюсь так, как не боялся чудовищ в детских страшных снах, до холода в позвоночнике, до потери дыхания, так, что хочется кричать, пытаясь этим криком заглушить страх, боюсь так, словно это не человек, и даже не демон, а врата в преисподнюю, которые идут за мной, чтобы затянуть туда живьем. Темное поле, темное тяжелое небо, и ощущение чудовищного Зла за спиной. Зла, которое все приближается.
Я заставляю себя остановиться, прервать этот позорный и нелепый бег через пыльную темную равнину. И заставляю себя повернуться. И этот, идущий за мной, уже совсем рядом. И я его вижу.
Вижу.
Себя.
Но не себя.
Этот – мертвый, пусть он и не умер. Мертвый внутри. По-трупному бледное лицо мое – и не мое. Это уже воплощенный в меня демон. И это Зло.

7

Альмара – город большой, чистый, богатый. Город великого триумфа – ее властитель покорил земли главного и величайшего своего врага. Построена для парада гвардия перед княжеским дворцом, валят толпы народа на Площадь Правосудия перед княжеской тюрьмой, где на каменном эшафоте устанавливают огромную жаровню, а рядом с ней, пока прислоненная к столбу, стоит ржавая решетка с цепями. Именно на ней должен закончить свой путь бывший валашский князь Орбель – убийца моей семьи и моего народа. Работают помощники главного палача, сам же он – высокий, тощий и сутулый, в красной маске, – приглядывает за ними, стоя в стороне.
Вокруг эшафота цепь городских стражников, во всех проулках, ведущих на площадь, отряды конных и пехотинцев. И даже в толпе, которая стекается на площадь в ожидании зрелища, крутятся агенты «верных» и «Усадьбы». Никто не хочет неожиданностей.
А я уже не на службе. Полк Аххе после завершения боев отправился в Бакен, а мне в Бакене делать нечего. Я попрощался со всеми и снял с себя форму, направившись в столицу нового великого государства – Альмару. Барат – последний уцелевший вольный – последовал за мной. Ниган погиб в Рюгеле, Мерви пал во время боя с гвардией Орбеля.
Войско честно и щедро расплатилось с нами, на ближайшие несколько лет я мог бы вообще забыть о любых делах. В Альмаре Барат ушел в загул, а я… а я просто жил. Существовал, остановившись в скромном пансионе на Речной стороне – тихой окраине города, прижавшейся к набережной. И все это время, что я прожил в Альмаре, я ждал. Ждал суда над пленным Орбелем, ждал приговора, а потом ждал казни.
И вот сегодня, когда моя месть должна свершиться окончательно – я не чувствую ничего. Мертво, стыло в душе, и все. Нет у меня желания смотреть на муки пленного князя, нет желания видеть казнь. Есть лишь ощущение того, что все закончилось. Именно что все  закончилось. Вообще все. Совсем. Я прошел свой путь, я достиг его конца – а в конце нет никаких знаков, никаких стрелок, никаких указателей, куда идти дальше. А я почему-то жив, почему-то перетаптываюсь в конце этой тропы, не способный решиться ни на что.
Шум толпы, свист, крики – из ворот тюрьмы показалась позорная повозка. На ней к деревянной раме привязан человек в длинной грязной рубахе – Орбель Второй. Князь. Убийца моей семьи. С обеих сторон от телеги мерно шагают стражники. Засуетились помощники палача на эшафоте, они подгребают на жаровню угли от уже перегоревших дров, разравнивая их так, как разравнивают повара, собираясь жарить мясо на решетке. Именно так Орбель свой путь и закончит – его изжарят на решетке, как мясо.
Как всегда, напротив эшафота помост для важных персон. На высоком красном кресле, похожем на трон, сидит сам Вайм. Я впервые увидел его – малорослого, тощего, совсем молодого, похожего скорее на подростка хромающего – я разглядел хромоту тогда, когда он шел от кареты к лестнице на помост. Светлые волосы, забранные сзади в хвост – новая мода детей владетелей, светло-серый мундир сотника княжеской гвардии. Вот он, тот, кто сумел пройтись огнем и мечом по Валашу, подчинить его своей воле, а теперь собирается казнить позорной казнью, предназначенной лишь предателям, бывшего властителя покоренной земли.
А кто рядом с ним? Генералы. «Верный» Бирр, я его тоже вижу. Трое каких-то сановников, которых я не знаю и никогда не видел. И высокосвященный Берг, куда же без него, который уже перебрался в новую столицу мира. Все. Ни дам, как на экзекуции зингар в Рюгеле, ни светских бесед.
Вайм смотрит на своего врага не отрываясь, с легкой и злобной усмешкой на тонких губах. Орбель избегает встречаться с ним глазами, и ему страшно. Он пытается держаться, не показывать страх толпе, но получается это плохо. Впрочем… как бы я держался, ожидая подобной казни? Не знаю. В долгих муках умирают казнимые таким образом.
Вот кандалы Орбеля отстегнули от рамы. Четверо помощников палача, огромных, массивных, сложением похожих на каменные тумбы, повели бывшего князя к лестнице, придерживая со всех сторон так, чтобы тот даже дернуться не мог. Медленно, шаг за шагом, останавливаясь, они подняли его по ступеням на эшафот.
Судейский чиновник развернул лист бумаги и начал громко читать приговор, но толпа уже свистела, ей было все равно, за что приговорили казнимого, они ждали начала зрелища. Сам же Орбель начал кричать тогда, когда его пристегивали к решетке. Он кричал дико, без слов, просто вой на одной ноте, словно убивают не человека, а животное.
– А ты для меня и есть животное, – сказал я, поворачиваясь и направляясь к проулку, перекрытому рейтарами. – Гори здесь и гори в аду, тварь.
Рейтары расступились, пропуская меня – форма сотника, хоть и с красным шнуром вышедшего в отставку, помогла. Через другие переулки, напрочь забитые толпой зевак, я бы просто не прошел. Как Орбеля разместили над огнем, я услышал, когда дошел до конца переулка – толпа взвыла в восторге, а крик казнимого перекрыл ее вой.
А я шел и шел по улице, пустой настолько, словно по городу мор прошел – все побежали смотреть казнь. Люди любят казни, их радует то, что казнят не их.
Я даже не знал толком, куда шел, просто ноги несли. Остановился, лишь наткнувшись взглядом на открытую дверь таверны. Над ней висела вывеска, изображавшая винную бочку, по толстому боку которой было написано «Бочка счастья». Усмехнувшись, я зашел в дверь. Вот куда я шел, оказывается.
Пусто. Пахнет мытым полом, похоже, что тут только что убрались. Пустые столы, придвинутые к ним лавки, чистая стойка, за ней штабель винных бочек, все как обычно. За стойкой человек – немолодой, скорее даже старый, с короткой бородой, волосы белой шапочкой закрыты.
– Чем могу служить? – спросил он, увидев, как я застыл на пороге.
– Если это таверна, то вы сами должны знать, чем. – Я подошел к стойке, облокотился на нее локтями.
– Я на всякий случай спросил, сотник, – усмехнулся буфетчик.
Впрочем, нет, наверное, это сам хозяин. Почему-то мне так кажется.
– Чего вам налить?
– Начните с чего-нибудь крепкого.
Посмотрев на меня вроде как в некотором сомнении, он кивнул, достал из-под стойки бутылку и выставив два маленьких стаканчика из полированной бронзы, налил оба под край. В воздухе запахло анисом.
– Я с вами, – сказал он, поднимая один из стаканчиков. – Вы же из вольных, я правильно разобрал говор?
– Из вольных, – кивнул я.
– Странно, что вы не там. – Он кивнул в сторону двери, подразумевая Площадь Правосудия. – Это было бы справедливо.
– Для того чтобы справедливость восторжествовала, мне необязательно это видеть. – Я поднял свой стаканчик и чокнулся с хозяином. – Я знаю, что Орбеля никто не помилует.
Настойка оставила во рту сильный привкус аптеки, а хозяин, повернувшись к бочкам, быстро наполнил красным вином два бокала.
– Не думаю, что вы захотите разбавлять его водой, – сказал он, поставив один из бокалов передо мной. – Не сейчас, я уверен.
– Верно, я хочу напиться, – не стал я скрывать своего замысла.
– Я составлю вам компанию, пожалуй.
– А… как же заведение? – удивился я.
– Скоро все вернутся с казни, и буфетчик, и подавальщицы, и повар. А я могу себе позволить выпить. У меня тоже есть причина. За свершившееся правосудие… для вас. – Он поднял бокал и чокнулся с моим.
Я подтащил ближе высокий табурет и сел напротив.
– А что для вас эта казнь? – спросил я его. – Что за причина, если не секрет?
Хозяин задумчиво посмотрел мне в глаза, на мой мундир, затем, не ответив на мой вопрос, задал свой:
– И что теперь, сотник? Вы же в отставке?
– Я не знаю, – ответил я ему.
– Вы надели этот мундир ради… вот этого? – Он снова показал на дверь.
– Считаете, не стоило?
– Считаю, что стоило. Я знаю, что случилось с вашим народом. Семья?
– Все погибли.
Хозяин вздохнул, кивнул каким-то своим мыслям, потом наклонился вперед, опираясь на локти:
– Вы ведь не наведете на старика «верных», если я скажу вам правду?
– Я даже не слышал про этих «верных» до недавнего времени.
– Правильно, раньше и я не слышал. – Хозяин покосился на входную дверь, словно ожидая увидеть там кого-то подслушивающего. – Но они взяли много силы в последнее время. Когда вы были на войне, пожалуй. Теперь лучше говорить осторожней, месяц назад на той же площади вырвали языки пятерым разговорчивым, а потом продали страдальцев на угольные копи.
– Я не побегу доносить, если вы именно об этом спрашивали, – посмотрел я ему в глаза. – Но если сомневаетесь, то лучше не рассказывайте ничего. Мы никогда не виделись прежде и, может, никогда не увидимся впредь. Есть ли смысл в откровенности?
– Есть, – сказал хозяин, отпив большой глоток вина. – Иногда легче рассказать что-то абсолютному незнакомцу, чем кому-то, кого ты хорошо знаешь. Если тебе уже заранее известен его ответ, так какой смысл в рассказе?
– Может, и никакого, – согласился я.
– Вы не были здесь, когда ныне правящий князь пришел к власти?
– Был. Недолго.
Собеседник посмотрел мне в глаза, словно пытаясь прочитать в них продолжение моего ответа, но продолжать я не хотел. Он кивнул, снова выпил вина, вытер губы уголком передника.
– Тогда вы должны помнить аресты. Многих людей обвинили в заговоре. Потом их казнили, опять же на той самой площади, где сейчас жарится Орбель. Вы помните?
– Да, я это помню.
– У меня был сын. Он служил в Первом Конном полку. Носил шнур взводного. Когда пришли арестовывать командира, полковника Ирли, сын пытался его защитить. Как мне рассказали позже. Пришедшие пригрозили предать казни семью полковника, а у того было шестеро детей, – хозяин таверны вздохнул судорожно, я заметил, как задрожали его руки. – Поэтому полковник Ирли приказал сыну сдаться. И сдался сам. Их увезли в усадьбу генерала Майра, там всех пытали. Сын пришелся просто кстати, его не было в списках на арест. К утру, стараясь получить с него показания на полковника Ирли, его запытали до смерти.
Звон в голове, не чувствую руки, которая держит бокал. Прикрыл глаза – перед глазами картина серого утра, каменные стены, огораживающие усадьбу арестованного генерала, крики пытаемых, едва доносящиеся из подвала через крошечные окна. Запах паленого. Костры. И ощущение победившего зла. Великого зла, которое перемалывало своих жертв.
– Сейчас у него, того, кто убил моего сына, триумф. – Хозяин выпрямился, допил залпом вино и сразу налил следующий бокал. – Он забрал себе всю власть в видимых землях. Что дальше? Кого надо будет еще арестовывать по ночам и пытками убеждать в том, что они враги? Какая следующая ступень? Я сейчас пью, потому что мне страшно. Я одинок, я никому не нужен, казалось бы, чего мне страшиться? А мне страшно за всю эту страну, этот наивный и тупой народ, который радуется казни чужого владыки, не понимая, какая петля сейчас затягивается на шее каждого. Допивайте, я налью вам следующий. И потом идите, не надо платить. Я ведь знаю, что аресты совершали наемники, которых привезли в Альмару ненадолго. И среди них были вольные, мне рассказал слуга из дома полковника. Допивайте и идите. Мне нечего больше вам сказать.

8

Я не помню, как дошел до пансиона в тот вечер, настолько был пьян. Не знаю, снилось мне что-то или нет, но спал я плохо, часто просыпаясь. Окончательно разбудил меня хозяин, постучав в дверь комнаты:
– Мастер сотник, там вас у дверей дожидается курьер!
– Хорошо, я выйду! – крикнул я через дверь.
Одевшись кое-как, вышел на крыльцо. Курьером был человек в форме почтовой стражи, протянувший мне пакет.
– Приказано вручить лично, – сказал он.
– Благодарю.
У себя в комнате сломал сургучную печать, вытащил лист бумаги с несколькими небрежно написанными строчками.

«Мастер Арвин, прошу вас уделить время на визит. Буду ждать вас сегодня около полудня в задней комнате почтовой станции, что находится в Лурре. Просто назовите почтмейстеру мое имя, вас проведут. 
Надеюсь, что вы достаточно благоразумны для того, чтобы сохранить содержание этого письма в тайне от всех. 
Ваш искренний доброжелатель, 
Бирр». 

Бирр. Сам глава «верных», сидевших вчера с князем. Что может быть нужно ему от меня? Не арестовывать же за вчерашний разговор с хозяином таверны меня собираются? И не так арестовывать принято. Прислали бы вместо курьера отряд… таких, как я тогда, во время переворота, и все.
Зачем я еще могу быть ему нужен?
Из-за Арио. Арио Круглый потерял силу и влияние, но он жив, он цел и именно он привез Вайму в цепях его заклятого врага. Круглому словно пелена на глаза упала, он не видит, что каждая его новая услуга лишь приближает тот день, когда князь его уничтожит. Это оскорбляет князя, напоминает ему, что он может быть кому-то обязан, а владетели не бывают обязаны. Обязаны им. Все и всем.
Мне не хочется видеть Бирра, равно как и кого-то иного из его людей. Мне не хочется видеть Арио и даже Злого с Тесаком. Мне просто хочется оседлать коня и уехать куда-то, и сдерживает меня лишь то, что я не знаю, куда мне ехать. И зачем.
А может быть, лучше плыть по течению? Я жду знака, а не может ли это быть именно им? Бирр? А почему нет? Странно было бы ожидать белого аиста, несущего пальмовую ветвь и сулящего счастье – счастье мое не здесь. Так почему не Бирр, в конце концов? На роль черного ворона он вполне сгодится. Несчастье может принести и он.
Надел мундир, оседлал Кузнеца, обрадованного возможностью размяться – последние дни были совсем тихими для боевого коня. Заехал к цирюльнику, который подстриг меня и подровнял усы. Потом заехал к Барату, поселившемуся у молоденькой бездетной вдовы на Гончарной улице, и застал его спящим. Подружка же его уже давно хлопотала по хозяйству и сейчас развешивала стираное белье во дворе. Я прямо с седла перегнулся через забор, окликнул ее:
– Утро доброе, красавица! А красавец где?
– Красавец спит, – обернулась она ко мне, белозубо улыбаясь. – Разбудить?
– Да неплохо было бы. И вообще ему вставать пора, пусть хоть поможет тебе.
– Я и так справляюсь, пусть лучше… ладно, разбужу, я мигом! – спохватилась она и побежала в дом.
Барат вышел на крыльцо быстро, и минуты не прошло, на ходу натягивая через голову рубаху и зевая. Помахал рукой, приглашая меня во двор, но я сказал:
– Лучше сюда выйди, важный разговор есть.
Отошли чуть в сторонку по улице, встали в тени высокого клена.
– Барат, приказывать я тебе уже не могу, но с просьбой хочу обратиться.
– Старший, ты же знаешь, что я… что угодно.
– Мне что угодно и не надо… Нужен Злой. Надо его найти, и при этом так, чтобы за тобой слежки не было. Сумеешь?
– А что, уже и слежка быть может? – насторожился Барат, быстро оглянувшись по сторонам.
– За тобой? Нет, не думаю, а вот за ним может. Поэтому… впрочем, ты его просто найди и скажи, что за ним могут следить. И еще скажи, что к девятому часу вечера буду ждать его в таверне «Бочка счастья», что неподалеку от Площади Правосудия. Вот пусть туда постарается прийти без «хвоста». Понял?
– Понял, старший, все сделаю. А что случилось?
– Для тебя? Для тебя ничего не случилось, Барат. Устраивайся в жизни, да и все. Живи как живется. Жди… сам узнаешь, чего ждать. Давай, удачи тебе, последний из нас.
Так и оставил его стоять, растерянного. Впрочем, стоял он недолго, а, словно вспомнив о просьбе, быстро пошел к своим воротам. Он не подведет, я знаю. Изменился он сильно, и не в лучшую сторону, закостенел душой, превратился в обычного ландскнехта, но верность своему слову и верность товарищам никуда не делись.
А я не торопясь повел коня шагом в Лурре.
Почтовая станция была с той стороны городка, что ближе к столице, мне и заезжать в него не пришлось. Возле нее было суетно – запрягали лошадей в одну почтовую карету, разгружали от каких-то коробок другую, курьер в форме ругался с каким-то пешим в такой же форме. На отставного сотника никто и внимания не обратил. Привязал Кузнеца к коновязи, одернул мундир и вошел на станцию.
Почтмейстер, маленький и толстый, с огромными усами, переходящими в бакенбарды, которого я нашел за деревянной выгородкой в дальнем углу, провел меня в малозаметную дверь, за которой оказалась небольшая комнатка с письменным столом и несколькими стульями. За столом сидел Бирр, все такой же блеклый и незаметный даже тогда, когда он один, разложив по столу бумаги, которые явно привез с собой и вытащил из сумки.
– Мастер сотник, – вдруг неожиданно широко улыбнулся он, поднимаясь мне навстречу и протягивая руку так, словно мы были старинными друзьями. – Рад вас видеть, очень рад.
– А что за радость? – поинтересовался я, усаживаясь на подвинутый им стул и закидывая ногу на ногу.
– Вы всегда были на удивление умным и толковым командиром, причем командиром скорее… по нашему профилю, – сказал он, усаживаясь напротив, за стол. – Когда я узнал, что вы подали в отставку из бакенского рейтарского полка, я обрадовался.
– Чему?
– Возможности заполучить вас.
– В «верные»? – тут я несколько удивился.
– Нет, для «верных» вы все же… прямоваты, как мне кажется. Я к вам приглядывался. Но есть служба и такая, которая требует именно прямости, верности и при этом ума. Прекрасная, почетная служба.
– Какая же?
– Сначала я задам вопрос, хорошо? – слегка, как бы подбадривая, улыбнулся собеседник. – Это важно.
Я вопросительно посмотрел на него.
– Я должен знать… а вы должны сказать вслух: что вы думаете о князе Вайме? Я понимаю, что такой вопрос в устах главного охранителя звучит смешно, но я хотел бы, чтобы вы ответили честно. Ни одно ваше слово не выйдет из этой комнаты ни при каких обстоятельствах. Я знаю, – он поднял руку, вроде как прерывая мой ответ, который я пока еще и не собирался давать, – что у вас нет поводов относиться к князю плохо, но мне нужно знать, что именно вы думаете. Мне важно, и вам важно.
Бирр, тебе не надо быть главным «верным». Почему ты оказался на этом посту? Потому что ты одновременно пронырлив – и слаб. Намного слабее Арио, учившего тебя. Не зря Арио никогда не поручал тебе серьезных дел, а оставлял сзади, в тылу. А ты в этом тылу нашел ход к владетельным ушам, сумел убедить в том, что верность лучше ума.
– Я благодарен князю за все, – сказал я медленно, глядя в глаза. – Он вернул смысл в мою жизнь, в которой не осталось ничего. Он дал мне возможность отомстить. Он отомстил сам за мой народ. Как я еще могу относиться к тому, кто равен для меня богам? Я готов тысячекратно умереть за того, кто пролил кровь врага на могилу моей семьи.
Ты поверишь мне, Бирр, ты мне поверишь. Я это знаю. Чувствую. Я почему-то очень хорошо тебя чувствую. Ты и есть Знак, и что-то мне словно дало сил читать у тебя в душе так, словно я держу раскрытую книгу.
– Я это знал, – кивнул он. – Я всегда умел разбираться в людях.
– С вашей службой нельзя по-другому.
– Верно, – легкая улыбка превратилась в самодовольную.
Ничтожная серость, ты начал чувствовать себя великим. Не понимая того, что ты рядом с Ваймом лишь потому, что он не терпит рядом с собой кого-то кроме ничтожеств. Скоро все это поймут. В первую очередь те генералы, что стоят рядом с князем, те, которые выиграли для него войну. Он выиграл войну, и по-другому никак не может быть. Те, кто думает по-другому, становятся его смертельными врагами, пусть даже сами этого и не подозревают. Он выиграл все и победил всех.
– Теперь следующий вопрос: хотели бы вы и дальше служить его владетельному высочеству?
– До самой смерти. Больше у меня в жизни все равно ничего нет.
Опять кивок. Я подтвердил твои мысли, Бирр, а они написаны у тебя на лбу. Я просто читаю их и возвращаю тебе, убеждая тебя в том, что ты великий чтец в сердцах.
– Я предлагаю вам службу в личной охране князя. Мы сочли необходимым ее увеличить. Больше славы – больше врагов. И ищем в нее таких людей, которые лично обязаны князю.
– Это было бы величайшей честью для меня.
– Я знаю. Но за все требуется платить.
Бирр уставился мне в глаза своими блеклыми, рыбьими.
– Моя жизнь принадлежит его владетельному высочеству. Вся и без остатка.
– Я знаю, – с улыбкой кивнул он. – Но все надо доказывать. Разбойники вяжут друг друга кровью, мы же… не разбойники, – добавил он, вроде как сам засомневавшись, – тоже связываем себя узами доказательств.
Ну, давай, переходи к разговору о Круглом. Я же для этого здесь, равно как и ты.
– Я готов.
– Хорошо. Вы вместе с Арио по прозвищу Круглый ездили к горцам, чтобы передать выкуп за злодея человечества Орбеля?
Вот как, «Арио по прозвищу Круглый», так титулуют только злодеев в приговорах, о людях так не говорят.
– Ездил, верно.
– Для оплаты выкупа Круглому передали огромную сумму в золоте. Вы знаете об этом?
– Знаю, – подтвердил я.
– Я хочу знать точно: вся ли сумма была выплачена горским вождям, или часть Арио утаил?
Бирр таращился мне в глаза так, словно пытался внушить правильный ответ.
– Лично мне ничего подобного не известно, – сказал я и, увидев, как меняется его лицо, добавил: – Но если известно вам, то готов это подтвердить.
Он помолчал, потом засмеялся коротко.
– Вы умнее, чем я думал. Готовы подтвердить?
– Да, – коротко ответил я. – Сколько денег похищено?
– Не меньше половины, – наклонившись вперед, с явным удовольствием сказал тот. – Вы же это видели?
– Да.
– Не затруднит написать?
– Ни капли. Но надо будет подсказывать.
– Помогать говорить правду совсем не трудно, – ухмыльнулся он, – но важно то, чтобы вы не забыли все это повторить перед судом.
Выдержав малую паузу, я кивнул, а затем спросил:
– А тот факт, что эта сумма предназначалась для безопасного бегства из государства с целью выдачи секретов и поиска убежища, – это значимо? Когда Арио по прозвищу Круглый понял, что теряет влияние и власть.
– Это более чем значимо, мастер Арвин, – совсем расплылся в улыбке Бирр. – Это может быть главным доказательством измены. Впрочем, терял он не власть, а просто понял, что скоро его изменническая деятельность будет вскрыта «Палатой Верности», и спасал свою шкуру.
– Тогда дайте мне бумагу, – кивнул я, прекрасно понимая, что подписываю приговор Арио.
Впрочем, его приговорят и без моих показаний. Никого не интересует, совершал ли он преступления, или нет. Он уже приговорен.

Свет

1

– Зачем звал? – спросил Злой, подставляя бокал под струйку красного вина из кувшина.
– Предупредить, – налив и себе, я оставил кувшин и уселся напротив него. – За тобой никто не следил?
– Если и следил, то не уследил бы, у меня через чердаки выход на другую сторону. Что случилось?
– Случилось то, что Круглого, считай, уже приговорили. Сделал он свое дело, пора освободить небесный свод истинному светилу.
– Круглый вообще-то светить и не рвался никогда, – сморщился Злой так, словно у него зуб схватило. – Ну да ясно, все к этому и шло. А ты откуда узнал?
– А меня Бирр вызвал. Хотел, чтобы я подтвердил, что Арио половину денег, что пошли на выкуп Орбеля, себе присвоил.
Злой покачал головой, нервно выдохнул сквозь зубы, потом спросил:
– И как же ты открутился?
– А никак. И откручиваться не собираюсь. Я подтвердил, что все так и было.
– Ты? – Злой явно мне не поверил, даже переспросил: – Это шутки у тебя теперь такие?
– Нет, не шутки. – Я склонился вперед и заговорил тише. – Если бы я отказался, для Круглого ничего бы не изменилось. Не подтвердил бы я, через час подтвердил бы другой. И что-то другое. Какая разница, если Вайм сам решил, что Арио ему больше не нужен? Кстати, ты его видел?
– Нет… уже два дня не видел. Он просто распустил нас по домам, и все.
А ведь Круглого и вправду, скорее всего, уже арестовали. Не тот это человек, чтобы совсем ничего не почувствовать. А без Злого, Тесака и теперь Хрипатого он предпринимать бы ничего не стал.
– Думаю, что… что не смогли они из него ничего выбить. И понадобился я. Для суда.
– Все равно не верю. – Злой смотрел мне в глаза. – Не мог ты это сделать.
– Мог и сделал. И в суде подтвержу, если надобность у них такая возникнет.
– Но… зачем?
Он даже не злился, он не верил и не понимал.
– Затем… увидишь, зачем. Скоро увидишь. А сегодня вы должны уйти. Пока у вас есть действительные подорожные, пока вас не остановят в городе.
Злой развел руками удивленно:
– Уйти? Куда? Больше некуда уходить, ты же сам видишь…
– В Южную марку.
– В Южную марку? – Он посмотрел на меня как на слабоумного.
– В Южную марку. Там спрятаться. И там ждать вестей.
– Каких? Каких вестей, о чем ты, Арвин?
– Когда они туда дойдут, ты сам все поймешь. И будешь знать, что делать. Просто будь недалеко от того места, где живет Велим Младший. Ты умный мужик, Злой, я в тебя верю. Не попадись только. А теперь давай прощаться. – Я отставил свой бокал и поднялся из-за стола. – Больше мы уже не увидимся.
– Я… не хочу с тобой прощаться. – Злой так и продолжал сидеть. – Если то, что ты сказал, правда – не встречайся мне на пути больше. – Только сейчас до него начало доходить то, что это правда. – Многое у нас за спиной, и поэтому я в тебя сейчас не стреляю, но если еще раз встречу – убью.
– Не попадусь, – обернулся я к нему, уже уходя. – Потом ты все поймешь, а сейчас думай, что хочешь.
И вышел на улицу. Злой швырнул мне вслед свой бокал, но попал в закрывающуюся дверь.

2

Арио судили тайно, через неделю после того, как Злой с Тесаком и Хрипатым перестреляли пытавшихся арестовать их «верных» и ушли из города. Отряженная за ними погоня вернулась с пустыми руками.
Я угадал, Круглый был арестован еще до того, как Бирр прислал мне письмо. Его содержали в княжеской тюрьме, в подвальной камере без окон, в коридоре, куда не пускали никого и откуда никого же не выпускали. И судили его там же.
Почти час я ждал в темном сыром коридоре, прислушиваясь к бубнящим голосам, доносящимся из-за чуть-чуть приоткрытой массивной двери. У самой двери стояло двое в мундирах княжеской личной стражи – какой и я могу скоро надеть. Стояли молча, неподвижно, привычные к такой службе. На лавках в коридоре, сводчатом и тускло освещенном масляными лампами, сидели мы – свидетели. Никого больше я не знал, как и не знал, о чем они будут свидетельствовать.
Скрипнула дверь, из-за нее выглянул человек в чиновничьем мундире, выпустив очередного свидетеля, затем он позвал меня:
– Рейтарский сотник Арвин.
Я поднялся с лавки.
– Прошу вас, – вежливо сказал чиновник, пропуская меня в дверь.
Судили Арио в пыточной камере, в которой просто отодвинули в угол все станки для взыскивания истины и поставили длинный стол для трех судей и стул для подсудимого – стоять он уже не мог. В ней же его, наверное, и пытали. Перед судом его переодели и перевязали, но все равно было ясно, что на нем нет живого места. Хотя лицо палачи оставили нетронутым. Наверное, для того, чтобы не превращать суд совсем уже в фарс.
Увидеть меня Арио не ожидал. Никак не ожидал. Я думаю, что это было для него ударом худшим, чем весь этот «суд». Пока я отвечал на вопросы, он смотрел мне в лицо, словно надеясь получить ответ – зачем? Почему я это сделал?
Почему? Потому что я видел сон, в котором над степью поднялось солнце, и в его свете я нашел дорогу, ведущую к реке. И я бежал по ней и видел жену и детей, и они видели меня и махали мне руками. И река за их спинами переливалась в рассветных лучах, отражая их частыми мелкими искрами. И я понял, что нашел путь дальше. Из тупика. И тот, кого я встретил в степи, больше не в силах навредить ни мне, ни им.
А Арио… Арио пожирает тот самый монстр, которого он вырастил. Как в детской сказке про ученика колдуна, который хотел научиться вызывать демона. Он научился, он его вызывал – и демон разорвал молодого чародея на куски, утащив душу в преисподнюю. Потому что он демон и это то, что он делает. В этом его суть.
Отвечая на вопросы судьи, я смотрел Арио в глаза, не отводя взгляда. Нет, я его не карал, потому что тогда надо было покарать и меня. Даже не я убивал Круглого сейчас, а князь Вайм, которого я с удивлением обнаружил в этой же камере, – он сидел в дальнем углу, почти за спиной у Арио, решив, видимо, не пропустить ни единого мига из унижения того, кто привел его к власти. Как же я разгадал его душу – я сам удивляюсь. И я ли разгадал? Что-то слишком прозорливым я стал в последние дни. Не ведет ли меня по выбранному пути чья-то невидимая рука?
Я скосил глаза на маленький алтарь Брата с Сестрой, который притащили в это гнусное место и на котором зажгли огонь, и когда меня отпустили, задав последний вопрос, я осенил себя знаком, глядя на эту маленькую лампадку, плывущую в чаше воды. Благословите меня, боги, на то, что я собираюсь сделать.

3

Арио повесили на следующее утро после суда. Казнили в тюрьме, в малом ее дворе, не делая из казни зрелища. Повесили, дали умереть, потом сразу вытащили тело из петли и увезли, закопав неизвестно где.
Обвинили его не в измене, а лишь в казнокрадстве, поэтому закончил свою жизнь он просто в петле. Думаю, что в последний момент Вайм просто не смог проявить всю свою звериную сущность. Дай он волю желаниям, приговори Круглого к казни, подобной той, которая оборвала жизнь Орбеля Второго, да пребудет его душа в пекле вечно, и тогда бы он отпугнул от себя всех, кто на самом деле понимал, в чем настоящая вина Арио Круглого, великого шпиона и хитроумного интригана. А пока вокруг Вайма было еще много сильных людей, не успел он окружить себя исключительно подлецами и подхалимами. И был наследник трона, который мог его сменить. Пусть и в ссылке, но был, хранимый словом самого Вайма.
Бирр не обманул. Через два дня ко мне домой прискакал вестовой из княжеского дворца и на словах передал приказ явиться в казарму охраны к ее командиру, полковнику Экке.
– Честь для меня, – сказал я полковнику вместо приветствия.
– Вас очень рекомендовали, сотник, – протянул он мне руку.
Встретились мы на небольшом плацу за княжеским дворцом, куда меня привел вестовой. Экке был высоким, плечистым, улыбчивым, располагающим к себе – и явно не тем, кем кажется на первый взгляд, словно воина спрятали за ширму, на которой нарисован княжич-герой из детской сказки.
– Спасибо.
– У нас здесь на «ты» принято, так что привыкай. Сотники у нас здесь командуют десятками, так что и не удивляйся заодно. А тебя же я пока просто приставлю к сотнику Маку, чтобы ты понемногу в службу втягивался. Кстати, – он пошел в сторону караулки, а я последовал за ним, – это твой отряд в Миреше оборону держал?
– Мой. Но я сотником стал уже после боя, а там взводным был.
– Хорг Сухорукий у вас был за сотника, верно?
– Так, мастер полковник.
– Большой воин был, везде его знали. Но и про тебя много рассказывали. Под конец ты ведь отрядом командовал, так?

4

Двое стражников у двустворчатых тяжелых дверей, ведущих в малый зал заседаний к князю. Еще двое в конце коридора, у других дверей. За теми дверями еще двое. Дальше, внизу лестницы, опять двое. И двое с обратной стороны дверей. Десяток. У каждого по два револьвера, один на поясе, один на груди. У стены, рядом, еще и по карабину на всякий случай. Стражники все из бывалых вояк, просто так на эту службу не попадешь.
Мак, тезка того самого бандита по кличке Шустрый, этим десятком командует. А я при нем вроде заместителя. Через месяц я должен возглавить этот самый десяток, а Мака повысят до начальника сменного караула. И будет в его подчинении уже три десятка.
Охрана Вайма делится на три части: телохранители, находящиеся при князе безотлучно всегда, когда он покидает кабинеты и залы и идет хотя бы по коридору, конвой, сопровождающий его в поездках, и стража, то есть мы – те, кто охраняет его дворцы. Когда князь находится в какой-нибудь комнате, телохранители ждут рядом. Когда спит – сидят в комнате перед спальней. Сейчас они разом присели на подоконник в коридоре, спокойные, уверенные и при этом незаметные. Никто не разговаривает, все сидят спокойно и неподвижно. Разговоры во время несения службы запрещены, от охраны должно быть не больше шума, чем от мебели.
Мак постоянно проверяет посты и территорию. Сейчас мы с ним идем вдвоем. Задерживаемся у каждого поста, затем Мак кивает и идет дальше. Никто ничего ему не говорит, и это означает, что служба идет по плану. Если бы что-то вызывало подозрения, стражники бы сказали.
Князя я вижу каждый день – слегка прихрамывающий, невысокий, тощий, действительно выглядящий моложе своих лет, словно подросток. Очень светлые и очень злые глаза, как у болотного кота, не зря его с этим зверем сравнивали. Тонкий, визгливый голос, хотя говорит всегда спокойно. Одет всегда в мундир. Охрану не замечает, но так и должно быть.
Служба в его охране спокойная и сытная. Платят много. Все боятся – даже попытка подраться с княжеским стражником карается виселицей. И на самом деле никакого риска, настоящие дармоеды.
Я так служу уже месяц, терпеливо выжидая момента. Проверяю с Маком посты. Увожу и привожу из караулки смену. Ко мне присматриваются, но не сильно. Мне верят. Я доказал преданность, и мне просто некому еще быть верным. Так кажется всем. И так и должно казаться. Потому что Вайм действительно отомстил за меня. В этом он не подвел. И Орбель умер страшной смертью, как этот молодой князь и обещал.
Никто просто не знает, что путь человека не заканчивается у княжеских дверей. А я знаю.
Сегодня мы обходим посты порознь – следующая ступень моего обучения. Мак проверяет посты наверху, а я внизу. И наоборот. И опять наоборот.
Сегодня у князя Бирр и почему-то секретарь по финансам. В малом зале. Я бываю в малом зале, каждое утро мы заходим туда, осматривая помещения, вместе с телохранителями. Зал действительно малый, аршин двадцать в длину и столько же в ширину. Еще он в конце коридора, в него ведет всего одна дверь.
То, что я хочу сделать, в мыслях своих сделал тысячу раз. Я мог сделать раньше, но хотел дождаться Бирра. Пусть Арио убит вызванным им же демоном, но это не значит, что за него не должны отомстить. Пусть даже демону и его подручным.
Тихо в коридоре, звук шагов гаснет в толстой ковровой дорожке. Много света – окна высокие, под самый потолок. Двое стражников остались за спиной, затем шагов пятьдесят коридора. На подоконнике двое телохранителей, неподвижные, как изваяния. На следующем еще двое. Потом двери – высокие, из резного дуба, с бронзовыми ручками. Ручки начищены прислугой так, что отблески на них заставляют щуриться.
В такт шагам в голове тихо-тихо играет мелодия музыкальной шкатулки, той самой, что я увидел в руках у последнего монаха из разгромленной нами обители:

Река звенит, река журчит,
Вода – что твой хрусталь.
Она кораблик слабый мчит
В неведомую даль…

На плече у меня кожаная «десятническая» сумка, и, подходя к стражникам, я поднимаю ее перед собой и откидываю клапан. Они знают, что там у меня график проверки постов, поэтому даже не смотрят на меня. Чуть поворачиваю ладонь, и в правую руку мне выпадает маленький двуствольный пистолет, тот самый, что я взял в Свободном городе Рюгеле с тела убитого Вилана Дятла, во время перестрелки в борделе, когда я окончательно соединил свои пути с дорогой Арио Круглого.
Этот маленький пистолет со сложенной рукояткой совсем теряется в моей большой ладони, а нажимать на спуск приходится безымянным пальцем, потому что указательный и средний лежат просто на стволах. Но я тренировался, две недели, изо дня в день.
Два резких, как удары молотка, хлопка. Первому стражнику пуля попала между глаз, второму в середину лба. Я просто роняю пистолетик, дергаю дверь на себя, второй рукой подхватывая из-за портьеры спрятанный там карабин, какой стоит за каждым стражником, и заскакиваю в зал, захлопнув двери за собой и просунув этот самый карабин в ручки, как засов.
Глухой удар в дверь – телохранители.
Поздно.
Испуганные лица Бирра и финансового советника. Злое и красное – князя. Он еще не понял, что это все означает.

Нырнет в пещеру под горой —
Страшнее места нет,
Там толща тьмы над головой, —
И вынесет на свет.

Шкатулка продолжает играть, рассыпая незамысловатые ноты серебряными каплями. Бирр понял, что сейчас будет, да что толку? Оружия у него с собой нет, и я все равно быстрее. Выстрел из револьвера, и Бирр, схватившись за лицо, упал на колени. Еще выстрел, второй – и советник свалился, сдернув с окна тяжелую бархатную портьеру.
Лучи света как мечи пробиваются через синеватый пороховой дым. Вайм стоит застыв, как восковая кукла, он не верит своим глазам. Два шага к нему, по пути всадив еще пулю в череп Бирра, добив его уже окончательно, и удар в нос, кулаком, изо всех сил.
Свалился с постамента бронзовый бюст кого-то из предков князя, хруст сломанной кости такой громкий, как будто деревяшку сломали. Две пули в дверь, чтобы просто отогнать ломящихся в нее телохранителей. Удары и вправду прекратились.
Забросив этот револьвер в кобуру, я схватил князя за шиворот и поставил его на ноги, тряхнув, как щенка.
– Зачем? – прохрипел он. Тесный воротник врезался ему в шею.
– Затем, что твое время тоже закончилось, – сказал я, приблизив его лицо к своему, а затем изо всей силы ударил коленом в пах. – Затем, что ты сделал свое дело – ты объединил земли. Но править ты в них не будешь, сволочь.
Развернув его, я изо всей силы вогнал его головой в стену.
– Есть кому тебя сменить. Пусть правит тот, кто и должен был править. Тот, у кого ты украл трон, подлец. Тот, кто знает слова «сострадание», «благородство», «жалость». Те слова, которых никогда не слышал ты.
Он легкий, я волоку его, как тряпичную куклу. Он словно совсем ничего не весит.
Шнур от портьеры захлестнулся вокруг тонкой шеи, петля набросилась на петлю, затянулась, а затем посыпалось стекло, и веревка рывком натянулась. Треск, крик людей во дворе замка.
Я выглянул.
Тело князя висело мешком у испачканной кровью белой стены.
Все. Я сделал свое дело. Пусть правит человек, а демон убирается в пекло. Может, я и ошибся, может, все, построенное Ваймом, начнет разваливаться, но демоны не правят людьми. И алчущие крови убийцы тоже не должны править. Убийц казнят.
Боль в боку. Приложил руку – кровь. Кто-то из телохранителей успел попасть в меня еще тогда, когда я заскакивал в двери. А я и не заметил. Смешно. А течет сильно.
Выхватив второй револьвер, я отступил в глубь зала, перевернул тяжелый стол и присел за ним. А затем начал наполнять опустевший барабан первого. У меня есть патроны, сколько-то я продержусь. Пусть голова немного кружится, это не беда, мне не нужна долгая жизнь.
– Я иду к вам. Я наконец-то иду к вам, – сказал я, чувствуя, как сел от слез мой голос.
А потом я словно со стороны услышал, как тихо пою все ту же детскую песенку под перезвон музыкальной шкатулки, так и играющей то ли у меня в голове, то ли где-то на небесах:

В теснинах скал зажмет поток,
И нет пути назад.
Быстрее бег, и вот прыжок —
Летим мы в водопад

А дальше снова темнота,
И снова солнца свет.
Несет река сквозь времена,
Конца и края нет…

Испания, Марбелья 
2012 год